Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 16)

Равновесие сил, возникшее тем самым в единой Европе, оказывается «в некотором отношении следствием естественного порядка вещей <…> оно существует само собой и не нуждается ни в ком для своего поддержания, когда его нарушают на одной стороне, оно восстанавливаются на другой; так что те государи, которых обвиняют в желании установить всемирную монархию, обнаруживают, если они действительно к этому стремятся, больше претензий, нежели дарований» (Там же, 370–371). Руссо довольно подробно аргументирует невозможность установления своего господства ни какой-либо одной державой, ни даже союзом некоторых из них.

Тем не менее, и это самое главное, неисполнимость подобных намерений и неустранимость баланса сил, препятствующего их реализации, никак не может служить гарантией прочного и продолжительного мира. Успехи Просвещения в Европе находятся в странном противоречии с враждой, неизменно бушующей в этой части света:

Если взглянуть, с другой стороны, на постоянные несогласия, разбой, узурпацию, перевороты, войны, убийства, которые ежедневно разоряют это почтенное жилище мудрецов, это блистательное убежище наук и искусств; если рассмотреть наши прекрасные рассуждения и наши ужасные действия, столь человечные правила и столь же жестокие поступки, столь мягкую религию и столь кровавую нетерпимость, политику, столь мудрую в книгах и столь жестокую в действительности, столь благодетельных государей и столь несчастные народы, столь умеренные правительства и столь свирепые войны, то мы едва ли сможем примирить все эти странные противоположности, и воображаемое братство европейских народов покажется лишь презрительным обозначением, насмешкой над их взаимной враждебностью.

Вторя Руссо, Петров также пишет о том, что невозможность достигнуть желаемого торжества, равно как и все ограничения, налагаемые балансом сил, бессильны сдержать воинственные поползновения некоторых государей:

Но сила, мати дерзновений, Боязнью скована всегда ль? Претят ли страхи преткновений Ей бурею нестися вдаль? Что не один бог мнимый мира, Скудельна в образе кумира Пал прежде, нежель в храм внесен, И зависть, бешенство и злоба, Насильна не избегли гроба; Порок тем вовсе ль ужасен? Увы! еще природа страждет, Знать, мыслей свет в Европе мал? Словесный дружней крови жаждет! Знать, зверя в лютость он ниспал.

Само европейское просвещение, обязанное своим происхождением миру, оказывается чревато военными столкновениями. Петров вспоминает здесь прославленную оду Ломоносова 1747 г. о «возлюбленной тишине», под сенью которой расцветают науки, чтобы противопоставить ломоносовскому восторгу свой скептицизм:

Науку тишины воздвигли, Что ж та нас реет в брань сама? Знать, строя ону, не достигли Во средоточие ума?

Система баланса сил, по словам Руссо, хотя и неразрушима, но крайне опасна, ибо «действия и противодействия европейских держав, не разрушая их до конца, поддерживают их в постоянном волнении, и их всегда напрасные усилия постоянно возобновляются, подобно кораблям, волнующим поверхность моря, но бессильным изменить его уровень» (Там же, 372). Петров, впрочем, находит для этого тщетного и основанного на вражде равновесия куда более радикальную метафору, отвечающую космическому размаху его поэтического мышления.

Как до планет и круга звездна Носилась мрачна нека бездна, Нестройством тяготевша смесь; Одна боролась вещь с другою; Так мы, борющись меж собою, Знать, держимся во тьме поднесь?

Более того, это равновесие борьбы и страха часто служит источником войны, ибо различные государства склонны подозревать друг друга в опасных намерениях.

Всеобщий недостаток безопасности в этом отношении приводит к тому, что каждый, не будучи уверен, что сможет избежать войны, пытается начать ее к своей выгоде, когда обстоятельства тому благоприятствуют, чтобы предупредить соседа, который бы тоже не преминул воспользоваться противоположным случаем; тем самым многие войны, в том числе даже и наступательные, оказываются лишь несправедливой предосторожностью с целью обеспечить безопасность собственных владений, —

писал Руссо (Там же). Эта мысль не могла не произвести впечатления на Петрова, помнившего о том, что окончательное решение начать войну турецкий султан принял после захвата в 1768 г. вышедшими из повиновения запорожскими казаками города Балта. Российское правительство поторопилось принести извинения и наказать виновных, но было поздно – турки уже поддались настойчивым уговорам французской дипломатии.

Малейша тень опасных следствий Родит прямых источник бедствий, И капля буйства море слез! Как будут скиптры равновесны, Коль тьмы миров насильству тесны, Когда во нравах недовес?

Логика поддержания баланса сил оказывается логикой войны и подстрекательства, логикой оправдания насилия. Петров, как и Руссо, глубоко убежден в ее вредоносности и неприемлемости для устройства Европы.

Так нужно искрам злобы тлиться, Ковати козни и мечи; Рекой кровям невинным литься, Всему, как нудимо, течи; Дышать неправой нужно местью, Корысти жертвовати честью, Закон вменяти за плеву! Полудню нужно праться с Нордом, Врага зреть Россу в Турке гордом, Секване (Сене. – А. З.) злиться на Неву!

Антимилитаристская риторика Петрова («Чужи в полях кровавых трупы», «Рекой кровям невинным литься» и проч.) резко выделяет его среди одописцев XVIII в., обычно настроенных достаточно воинственно. Не исключено, что здесь сказалось и так изумлявшее современников отвращение к кровопролитию, свойственное другу и благодетелю Петрова Потемкину (об антивоенных мотивах в позднейшей оде Петрова «На взятие Измаила» см.: Берштейн 1992, 84–87).

В целом же весь этот пассаж обнаруживает иную, сравнительно с французским философом, стратегию русского одописца. Если Руссо, по следам Сен-Пьера, демонстрирует моральную и политическую неприемлемость доктрины баланса сил, чтобы противопоставить ей проект конфедеративного устройства Европы, то интерес Петрова сосредоточен на тех, кто, руководствуясь этой доктриной, стремится не допустить Россию в систему европейских государств:

Так страж, так око мнит Царево, Что правит сердце в нем и ум; Что, яко вкруг плодами древо, Отягощен тьмой новых дум. Угрюм, уединен, бессловен И как волшебник баснословен Сидит с орудьми в терему; Лишь тайной коснется пружине, В другом текут все твари чине; Взгляни, Европа вся в дыму!

Нарисованный Петровым персонаж выглядит несколько загадочно. Если «тайные пружины» еще можно с известной натяжкой истолковать как свойственное любой дипломатии стремление окружать себя завесой секретности, то все остальные атрибуты созданной поэтом мрачной фигуры царского советника, по-видимому, не могут быть объяснены без обращения к совсем иному пласту исторических фактов.

Дипломатия Людовика XV обладала одной яркой и труднообъяснимой особенностью – она осуществлялась через две соперничающие институции. Помимо официального Министерства иностранных дел на внешнеполитическом поприще действовал еще так называемый «Королевский секрет [Secret de Roi]». Суть Секрета состояла в том, что некоторые посвященные в него сотрудники посольств Франции в разных странах (иногда это были сами послы, чаще советники или другие, более мелкие чиновники) получали тайные инструкции, нередко противоречащие официальным указаниям, поступавшим от министра. Координатором секретной переписки был сначала принц Конти, затем Терсье, первый советник Министерства иностранных дел, а после смерти Терсье в 1767 г. граф де Брольи, который был посвящен в Секрет в 1752 г. при назначении послом в Польшу и вскоре стал вдохновителем и душой этой необычной структуры.

Посол в Польше не случайно занимал в Королевском секрете особое положение. Автор монографии о секретной переписке, внучатый племянник графа, французский историк А. де Брольи писал, что «Польша была главным и почти единственным предметом тайной дипломатии» (Брольи I, 4). Целью посла было укрепление там профранцузской партии, и прежде всего – борьба с русским влиянием. При этом, если позиция официальной французской дипломатии по отношению к России колебалась между противодействием, заигрыванием, осторожным союзом во время Семилетней войны и новой враждебностью во второй половине 1760‑х гг., то антироссийская линия Секрета, продиктованная его сосредоточенностью на польских делах, оставалась неизменной, в том числе и после отзыва графа Брольи из Польши в 1758 г. В мае и июне 1762 г., после того как Петр III неожиданно вывел Россию из Семилетней войны, заключив мир с Пруссией, и как раз в дни, когда в Петербурге готовился переворот с целью возвести на престол великую княгиню Екатерину Алексеевну, Брольи писал Терсье: