Андрей Жуйков – Единождый (страница 2)

К тому же толпа жаждала действий, свершений. Он же непременно склонялся к выжиданию.

Его одновременно пугала и напрягала эта формирующаяся общность. В ней начинали проступать признаки фашизации, приведённые когда-то Умберто Эко3. В то же время тут не было характерных наклонностей, чтоб движение противления превратилось в фашистствующую стаю. В общем то они только противодействовали зарвавшейся власти. Впрочем, вполне возможно достаточно того, чтобы сборище было сборищем этих «маленьких» людей. «Маленьких»! Это же ключ! Ключ к пониманию формирования фашизма. «Маленький» человек – это не менталитет, нравственность или моральные нормативы. Это обрезание целей у человека, это недалёкие цели, приземлённое, бытовое, мещанское целеполагание, возведённое в абсолютную, авторитарную индивидуальную ценность. А сваленные в единую кучу маленькие элементы начинают поддерживать ограничения в целях друг в друге, не давая отдельным индивидам вырваться из этой порочной кучи. И лидеры, образующиеся из общности, по сути, ничем от остальных «маленьких» людей не отличаются. Выходит и цели у таких общностей не могут распространяться на отдалённые перспективы, это машины для решения сиюминутных задач и не более.

«Чёрт!» – чуть ли не вслух вырвалось у него. Мы можем стать такими же, как те, с кем боремся.

Углубившись в прошлое, он не заметил, как добрался до ступы и зашёл внутрь храма. Кардинально тут ничего не изменилось со вчерашнего посещения, как обычно. Всё то же самое, всё там же, где и вчера, где и неделю назад и раньше. И так же привычно интеллект отметил сдвинутое на полметра вправо кресло, согнутый уголок листа бумаги на столе, вчера при уходе тот оставался расправленным. И ещё порядка двух десятков косметических отличий от вчерашней картинки. Эти сравнения, как в детской головоломке «найди разницу», не имели какой-либо практической ценности, даже с целью тренировки внимательности. Это тоскливое развлечение скучающего интеллекта и только.

Он был не первый. В храм уже пришла часть учёных, они собрались вокруг зализанного Йозефа и что-то обсуждали. Столько времени прошло, а Йозеф преимущественно не утрачивает привычку вылизывать свои тёмные волосы. Нет, конечно, были времена, когда тот носился и с распущенными патлами. Он улыбнулся, вспомнив, как Йозеф однажды куролесил с неприличными буклями, да ещё и некачественно пятнисто осветлёнными.

При его появлении учёные прекратили обсуждение и вопросительно в ожидании повернулись в его сторону.

– Йозеф, получена какая-то новая информация по объекту? – обратился он к старому приятелю, продолжая улыбаться.

Сегодня Йозеф надел на себя довольно уже потрёпанный коричневый костюм. Его вид напомнил прошлое и рука инстинктивно потянулась и потёрла правый бок. Жест не остался незамеченным Йозефом:

– Что, всё ещё вспоминаешь? Ещё скажи – фантомные боли замучили.

– Забудешь такое. Когда тебя убивают.

– Насмерть?

– Намертво. А как? Из ручного пулемёта шмальнул по мне. И умудрился не промахнуться ни одной пулей – все точно в цель всадил.

– Сделай милость – убей меня в отместку. Так, чтоб окончательно.

– Очень смешно. Где Альбертова?

– Как всегда – водилась с Сыном. Сейчас придёт.

Глава 2 (Метафора смысла)

Альбертова носилась с Сыном, как будто она была его родной матерью. Только что на руках не носила в прямом смысле слова. Создавалось впечатление, что не носила на руках только потому, что объект, получивший название «Сын», был весьма увесистым. Зато Альбертова, буквально взявши Сына за руки, водила его по разным местам, ни на шаг не отступая и никому не передоверяя. Остальных такая ситуация в принципе устраивала, никто не оспаривал её опекунство. Да и в группе была всего одна женщина. Вероятно материнский инстинкт проявлялся в большей степени, чем отцовский. Появление Сына, очевидно, разбудило дремавшие инстинкты, казалось навсегда уже исчезнувшие под грузом времени. У учёных не было своих детей, разве что совсем давно.

Они и Сыном стали звать его во многом благодаря внезапно обнаружившим себя древним инстинктам. Появилось неразумное дитя мужского пола. Пока группа великовозрастных мудрецов начала размышлять, что это такое – называли то объектом, то явлением, то феноменом. А когда начался процесс обучения, больше всего как-то само собой складывалось – сын, сынок. «Подойди сюда, сынок». «Сынок, взгляни вот на это». Так со временем и закрепилось обращение к нему – Сын. Всё равно других детей нет, и спутать с кем-либо было невозможно априори.

Сам Сын непонятно как относился к такому положению вещей. Внешне не выказывал ни особого расположения к женщине, ни отторжения. Казалось, что ему до её добровольных услуг было всё равно. Или как минимум заботу о себе со стороны Альбертовой воспринимал, как само собой разумеющееся обстоятельство, которому не следует придавать повышенного значения. Сыну было чем занять внимание и помимо межличностных отношений как с Альбертовой, так и с остальной группой учёных.

Альбертова же; небольшая, худенькая женщина с резкими чертами лица, вечно всклочённой причёской, несмотря на то, что она женщина, хотя в остальном и следившая за собой; с красными, недовыспавшимися глазами следовала по пятам за Сыном и, казалось, наоборот наибольшее значение придавала именно межличностному общению.

Сын с самого «рождения» проявлял повышенный интерес ко всему, что его окружало. Чрезвычайно быстро впитывал информацию, как сухая губка, помещённая под струю воды. И что удивительно частенько делал глубокомысленные, несвойственные оцененному возрасту, выводы из полученной информации. Что порой обескураживало учёных, в такие моменты они отстранялись от Сына и принимались тихо шушукаться в дальнем углу.

Сына же учёные нередко ставили в тупик своими постоянными требованиями что-нибудь вспомнить. Почему они утверждали, что он может что-то вспомнить – Сын решительно не понимал. Они всё пытались заставить его вспомнить какое-то прошлое. Но его не было, просто не было ничего, он ясно ничего не помнил до определённого момента, а до этого момента какие-то смутные картинки: улыбающуюся Альбертову, нянчащуюся с ним, Йозефа с лампочкой, заглядывающего в глаза и прочее. Но ранее этих мутных, ясно неоформившихся образов совсем ничего не вспоминалось. Хотя под настойчивыми требованиями окружающих честно, всеми силами и пытался ковыряться в собственной памяти.

По заведённой привычке после завтрака Сын с Альбертовой прогуливались невдалеке от буддистага. Утро выдалось пасмурным, на горизонте начинали собираться тяжёлые тучки.

– Наверняка будет гроза, – сказала Альбертова.

– Что такое гроза? – Сын поднял незамутнённые лукавством глаза и с интересом ждал разъяснений.

– Ну, – Альбертова поперхнулась, глядя на него. Сын ставил перед ней вопросы, которые загоняли её в ступор. Точнее она сама загоняла себя в такое состояние. Ребёнок взрослел буквально не по дням, а по часам и вполне мог рассуждать на довольно сложные темы. И эти рассуждения как раз представляли собой ловушку, в которую периодически попадала Альбертова со всей группой мудрецов. Они вырабатывали стереотип восприятия ребенка, у которого был достаточно длительный период жизни и соответственно он так или иначе сталкивался с большинством по крайней мере обыденных вещей. В данном случае таких, как дождь и гроза. Альбертова задумалась, вспоминая весь цикл общений с Сыном. А ведь он ни разу не видел дождя. Откуда ему знать, что это такое.

– Это вода, льющаяся сверху под громкий грохот, подобный звуку того барабана во дворе, что я тебе показывала, – попыталась пояснить Альбертова.

– То есть нечто совмещённое с душевой лейкой в ванной и грохотом водопроводного крана, когда в нём перепады давления, – тут же сделал вывод Сын. – Что у тебя в ванной сегодня будет гроза? Да, неприятно наверное.

– Нет, нет, нет, – прыснула она от смеха. – Грозу в ванной – это наш Апокалиптичный может устроить просто так.

– Дядя Апокалиптичный делает грозу в ванной? – Сын начинал запутываться. – Для чего?

– Дядя Апокалиптичный делает грозу везде. А в ванной – это частный случай общей теории.

– Он везде воду под грохот льёт?

Альбертова ещё больше рассмеялась. Устами младенца глаголит истина. Профессор Апокалиптичный был известен своими достаточно крайними взглядами на весь окружающий мир, видя во всём зачатки апокалипсиса. Собственно из-за этого и получил имя.

– Очень точный образ, – она немного успокоилась. – Но несколько метафоричный. Ну, фигуральный то есть. Фигура речи такая.

Сын хлопал глазами, мало что понимая.

– Фигура речи – это когда говорят не в прямом, а в переносном смысле. То есть придавая одному предмету качества другого предмета. Например, ты у меня шустрый, как вон тот динозаврик. Это же не означает, что ты динозавр. Это означает, что лезешь везде также юрко.

– Как кто? – ещё более протяжно выдал Сын.

– Ох, сынок, – спохватилась Альбертова. – Ты и этих похоже еще не видел. Вон взгляни, – она указала рукой на край поляны.

Вдоль опушки в этот момент пробегала группа чешуйчатых динозавриков. Размер у них был чуть больше ладони. Они забавно подпрыгивали над травой и беспрерывно негромко щебетали.

Сын улыбнулся:

– Они милые.

– Да, только не зевай. Если оставишь что-нибудь без присмотра – непременно стащат, недоприматы юрского периода, – эти воровайки удивительным образом то вымирали в определённые эпохи, то продолжали эволюционировать совместно с человечеством. И хотя квантование к мирозданию не применялось, собственно это было вряд ли возможно, но мироздание упорно проходило один и тот же путь с весьма небольшой вариативностью.