Андрей Жизлов – Рассвет начинается ночью (страница 17)

– Вы про мужа, да? – спросила Барбора.

Ивета кивнула.

– Он вас не любит?

– Нет, – ответила Ивета и подумала, почему никто из взрослых, кому она изливала душу, не ставил перед ней этот простой и очевидный вопрос. – Я думаю, уже нет.

– Понятно… – протянула Барбора.

– А как у тебя дела дома?

– Более-менее, – Барбора спрятала ладони в рукава чёрного свитера. – Помните маминого мужа, которого вы видели, когда приходили к нам?

– Его трудно забыть, – Ивета покачала головой.

– Она его выгнала на прошлой неделе.

– Из-за чего?

– Не знаю точно. Я стараюсь не слушать, когда ругаются. Я вообще не люблю, когда кричат… Кажется, он что-то украл – то ли у мамы, то ли просто… Она выгнала его, а потом плакала, два дня пила… Сейчас так, ничего. Даже ходит на работу.

Проводив Барбору до дома, Ивета шла по припудренной снегом Водаренской улице и думала, что Лев Толстой всё-таки был неправ: несчастливые семьи несчастливы тоже совершенно одинаково. Ну чем она, Ивета Прохазкова, отличается от Клары Поленской? Тем, что одна перебирает знакомых выпивох, а другая верит в чудесное преображение своего единственного Мирека? Но ни Ивету, ни Клару – совершенно одинаково – никто не любит. Вот только у Клары по крайней мере есть дочь…

Через пять минут Ивета уже кружила в своём привычном вечернем вальсе между белых, красных и зелёных ценников «Лидла».

8

Журналист живёт в режиме аритмии. То не может разделаться с надоедливой информационной суетой, то рыщет в поисках темы хотя бы для маленькой заметки. То вымучивает слова, будто забыл алфавит, то не замечает, как вместо полосы написал полторы и обрёк редакторов на мучения.

На излёте апреля в окрестностях Кладно распустилась вишня. И рассветы, будто в тон её цветам, стали такими же розовыми. У Яна этот розовый день был посвящён рекламе автомобильных кондиционеров – нужно было написать разворот на тему, в которой он не смыслил вообще ничего. Естественно, дело двигалось в улиточьем ритме. Но этих мучений, видимо, было недостаточно, потому что в середине дня в кабинет к нему пришла Гержманкова.

– Гонза, выручай! – сказала она.

– Что случилось? – Ян поднял глаза от монитора.

– Новотная повредила ногу и не сможет сегодня поехать в рейд со скорой помощью.

– Слушай, Бланка, у меня работы полно, хотел сегодня успеть с рекламой. А Фиалова?

– У Фиаловой сегодня премьера в театре…

– Подумаешь, театр! А у меня сегодня чёртовы кондиционеры, что прикажешь делать? – вспылил Ян. – А их же ещё согласовывать!

От взгляда Бланки мгновенно повеяло стужей.

– Я поняла. Извини, что обратилась, действительно не стоило. Поеду сама, – сказала она и вышла из кабинета, с оглушительным спокойствием прикрыв дверь.

Через минуту Ян привёл дыхание в норму, через две был в кабинете Гержманковой, через три извинился, через четыре согласился отправиться в рейд, а через пять вернулся к себе и понял, что вполне успеет закончить с кондиционерами. Правда, работать всю ночь до рассвета – так себе перспектива, но хотя бы разнообразие. В свою квартиру в десятиэтажке на Бенешовской Ян поднимался с неохотой: после развода со Зденкой в ней всё было пластмассовое, ненастоящее, вызывавшее тоску чуть не до тошноты.

В десятом часу вечера Ян вместе с фотографом Коваржовой был на Ванчуровой улице, где располагалась служба скорой помощи.

– Не самая лучшая идея, честное слово, – ворчал в кабинете Доминик Урбанек, начальник службы, прихлёбывая кофе из кружки с красной звездой – эмблемой пражской «Славии». – Ночью люди спят, а не думают о своих болезнях. Лучше бы днём!

– А что было сегодня днём? – Ян нажал кнопку диктофона.

– Да ничего особенного, – ответил Урбанек, шумно отхлебнув ещё кофе. – Обморок, сердечные приступы, повышенные давления. А в три часа из Тржебиховиц привезли мужика с почти оторванной ногой.

– Как это почти оторванной? – изумился Ян.

– Очень просто, – невозмутимо вещал Урбанек. – Под трактор попал, нога в районе бедра держалась только на лоскуте кожи. К тому же массивная кровопотеря.

– Живой?

– Стабилизировали… Отправили его в Прагу, там справятся.

– Часто бывают такие тяжёлые травмы?

– Периодически, – снова исчерпывающе ответил Урбанек, но потом всё-таки добавил: – Чаще всего какие-нибудь автомобильные аварии. Все же хотят поскорее, поскорее… А потом собирай их по фрагментам.

– Можете вспомнить самый жуткий случай?

– Могу, – вздохнул Урбанек и отодвинул кружку с красной звездой. – Но не хочу, если честно. Хотя ладно, – поморщился он. – Это было двенадцать лет назад, я ещё работал на скорой. «Шкода» застряла на железнодорожном переезде. Парень, 25 лет, недавно за рулём, до последнего пытался вырулить, вместо того чтобы бросить к чертям эту колымагу. Его толком и собирать не пришлось… И вот ведь какая штука – в крови никакого алкоголя. Просто аффект – давил и давил на газ. А на следующий день мы откачивали его невесту – у них через неделю была назначена свадьба. Наглоталась каких-то таблеток, уже не помню, – Урбанек смотрел куда-то сквозь людей. – Помню только: мы её реанимируем, промываем, а я всё думаю: «А правильно ли мы поступаем? Как же ей теперь жить с такой бедой? Может, лучше бы…»

Начальник станции тяжко и длинно выдохнул.

– Так врач никогда не должен думать, понятное дело. Но мы ведь тоже люди, живые люди. Вот так… Только не пишите это.

– Напрасно, пан Урбанек… Это же самое ценное в материале, – начал упрашивать Ян, как делал уже сотню раз.

– Толку-то от этих материалов, – махнул рукой Урбанек, но спорить не стал. – Ну как хотите… Мы её спасли тогда и оставили одну с этим горем на всю жизнь – может быть, очень долгую жизнь. Вот и всё.

– Но по-другому ведь нельзя было?

– Нельзя… – снова вздохнул начальник станции, полез в шкафчик, стоявший позади кресла, извлёк оттуда бутылку сливовицы и рюмочку. – Не желаете?

– Нет, спасибо, – мягко улыбнулся Ян. – Мне ещё работать.

Через двадцать минут они уже мчались в Винаржицы на пьяную поножовщину – история банальная, но именно такие сюжеты занимают львиную долю криминальной хроники. Раненый выпивоха всхлипывал и дрожал, пока фельдшерица Новакова накладывала ему повязки на порезанные части тела, и всё порывался ей помочь, но она, продолжая бинтовать, энергично отталкивала его. А обидчик сидел в тёмном углу, обхватив голову руками, и еле слышно бормотал что-то в ответ на вопросы полицейских. Когда ехали обратно, Ян уже понимал: репортаж получится, даже если вызовов больше не будет – соединить откровения Урбанека с этой сценой, и полоса готова. В том, что Коваржова, умеющая слиться с интерьером так, что её никто не замечает, сделала отличные кадры, он уже убедился.

На станции Ян, расстегнув медицинский халат, в какой-то момент даже задремал, пока хмелеющий Урбанек любезничал с фотографшей, и проснулся, когда механический голос диспетчера сообщил:

– Генерала Пики, 1996, квартира десять. Женщина, 33 года, высокое давление.

– Опять давление… – развёл руками Урбанек. – Обратите внимание, как стремительно молодеет гипертония. Раньше она было уделом тучных стариков и старух, которые всю жизнь не знали, что такое диета, и зашлаковали свои сосуды до невозможности. А что теперь? 33 года, боже мой…

Лимонная санитка18 с красной полосой долетела до улицы Генерала Пики за пять минут. У первого подъезда в кругу фонарного света бригаду встречал мужчина в футболке и тапочках.

– Где вы там ездите? – сказал он, дохнув пивным перегаром.

– Вы Прохазка? Что случилось? – строгая Новакова не видела причин для дискуссии.

– Жена попросила вызвать скорую, – объяснил мужчина, пропуская медиков и журналистов в подъезд. – Эй, а что за фотоаппарат? – он повысил голос, увидев «никон» на груди Коваржовой. – Вы что, снимать тут будете?

– С нами журналисты, – пояснила Новакова.

– Журналисты могли бы и подождать на улице! – со злобой ответил мужчина, плетясь по лестнице следом.

– Мы просто наблюдаем за работой скорой, – поспешил успокоить его Ян.

– Пан Прохазка, лучше сообщите, что случилось, – невозмутимая Новакова отмеряла ступеньку за ступенькой.

– Откуда мне знать? Стоит что-то сделать не так, как она хочет, – сразу говорит, что у неё давление. Какое может быть давление в её возрасте? Просто симулирует, испытывает мои нервы…

– А почему вы всё-таки позвонили в скорую, если считаете, что это симуляция? – нахмурилась Новакова, обернувшись уже у дверей.

Прохазка не ответил.

Медики и журналисты протиснулись в тесную квартирку. Женщина лежала на кушетке, закрыв глаза левой рукой, её правая рука свисала к полу.

– Не снимай, – шёпотом сказал Коваржовой Ян. Фотограф кивнула.

– Здравствуйте, пани Прохазкова, давайте измерим давление… – Новакова принялась за дело.

Женщина только встрепенулась, а на её плечо уже легла колючая манжета тонометра. Она пристально следила за умелыми манипуляциями Новаковой и поморщилась, когда аппарат сдавил руку слишком сильно. Ян поразился, какие у неё красивые и какие усталые глаза. Но люстра светила тускло, и он никак не мог понять – серые или зелёные.

– Сто восемьдесят на сто десять, – констатировала Новакова и с укоризной взглянула на Прохазку, который стоял в дверном проёме. Он отвёл глаза. – После чего у вас поднялось давление? И часто ли бывает такое? – фельдшерица протянула женщине таблетку.