Андрей Земляной – Сорок третий - 3 (страница 27)

Штурм вышел резким. Первая рота влетела в лагерь с севера как налоговая в лавку контрабандиста: без предупреждения, с полным взаимным непониманием и очень плохими последствиями для принимающей стороны. Караулка умерла первой получив реактивную гранату в окно. Узел связи — следом. Из бараков начали выскакивать люди: кто с оружием, кто без штанов, кто в полном убеждении, что сейчас всё ещё можно поправить. Практика показала, что нет. Один из охранников, выскочив босиком с карабином наперевес, умер с таким удивлением на лице, словно всю жизнь свято верил, что судьба не тронет человека в кальсонах. Судьба, как выяснилось, была другого мнения.

И как раз в этот момент выяснилось, что восточная осыпь, отданная молодым, не декоративная. С верхней полки карьера ударил тяжёлый пулемёт, а следом заговорили ещё два ствола из каменных щелей. Огонь лёг грамотно и зло. Пули защёлкали по камню, осыпь зашипела осколками, один новобранец получил в плечо и закрутился по земле, вопя так искренне, будто его резали на праздничный стол. Второй просто прижался к грунту и, судя по виду, мысленно уже писал матери, что погиб красиво, хотя на деле пока только очень качественно мешал пейзажу. Третий дёрнулся бежать назад, но сержант аккуратно и с любовью приложил его мордой о камень, возвращая в родную стихию службы.

— Третья, доклад, — сказал Ардор в гарнитуру тоном человека, у которого на кухне слегка подгорела каша.

— Нас прижали, — ответил ротный, тяжело дыша. — Верхняя полка, пулемёт, минимум трое, отход к штольням. В лоб полезем — получим братскую могилу с доставкой.

— Не получайте, — отрезал Ардор. — Дым наверх. Резерв ко мне.

Он не любил лично бегать туда, где командир превращается в ещё одного очень мотивированного покойника. Но ещё меньше не любил, когда противник начинал рвать его молодняк на глазах, превращая слаживание в ускоренные похороны с элементами практики. Поэтому взяв резерв из второй роты он дёрнул туда сам.

Броневик подбросило на камнях, когда он выскочил к подножию осыпи. По броне уже стучало железом, каменная крошка сыпалась сверху, кто-то из стрелков рядом получил рикошетом по каске и на секунду сел, моргая как человек, внезапно получивший личную телеграмму от мироздания. Ардор выглянул, быстро оценил щель с пулемётом, балку, трещину, сектор и сделал тот вывод, к которому хорошие командиры приходят особенно быстро: если лезть в лоб, потом будет много работы у писарей, санитаров и священников.

— Сапёрный ланцет, — сказал он.

— Господин старший лейтенант…

— Бегом, бля.

Пока дым затягивал верхнюю полку, сапёры подтащили направленный заряд на длинной штанге — конструкцию, выглядевшую так, будто её придумал очень умный человек после трёх ночей без сна и одного сильного приступа ненависти к человечеству. Работали молча, только матерились сквозь зубы. Ардор с двумя бойцами и сапёром подползли к самому краю уступа, под самый пулемёт. Пули рубили камень под ногами, шли слепо, но густо. Воздух звенел так, словно сама смерть нервно перебирала напильником по железу.

Ардор поднял штангу, и преодолевая инерцию длинной и тяжёлой конструкции шагнул вперёд, туда где вокруг плясали пули, выталкивая штангу с зарядом прямо в щель пулемётной позиции.

Рвануло коротко и по делу.

Из щели наружу вышло всё содержимое позиции разом: куски станка, камня, железа, сапог, мяса и чьих-то внезапно потерявших актуальность убеждений. Пулемёт умер мгновенно и, по ощущениям, даже не успел пожаловаться.

— Вперёд! — рявкнул Ардор.

После этого бой из разряда «стреляем друг в друга» перешёл в более личную фазу, где люди знакомятся ближе, но ненадолго. Сержанты пошли первыми, как и положено тем, кто уже давно не путает храбрость с суицидом. За ними полезли ветераны, а молодых просто подняли с камней пинками, матом и перспективой получить пулю в задницу уже в движении.

Наверху всё было быстро и мерзко. Один охранник выскочил из дыма с ножом, нарвался на сержанта и через секунду лежал с простреленным лицом и животом, из которого жизнь выходила заметно бодрее, чем слова. Второй, подраненный в ногу, пытался уползти к штольне, цепляясь за камень так упрямо, словно там внутри ему обещали новую судьбу, горячий ужин и уважение. Не дополз. Третий, здоровый как сейфовая дверца, вывалился почти в упор на одного из молодых. Тот сперва оцепенел, а потом, уже на одном животном ужасе и вбитых рефлексах, выпустил в него весь магазин, и так же не осознавая ничего, сменил короб. Когда всё кончилось, противник лежал так подробно разобранный, что патологоанатом недовольно нахмурился, повар развёл руками и только оператор колбасной машины одобряюще кивнул, а сам новобранец стоял рядом и смотрел на всё что осталось с выражением человека, которому только что вручили взрослую жизнь без права отказаться.

Внизу тоже всё шло бодро и без шансов на примирение. Два грузовика рванули к дороге, надеясь, что колёса быстрее судьбы, но первый посекли по кабине и скатам, и он встал поперёк дороги став отличным памятником самонадеянности. Второй успел довернуть и получил противотанковую реактивную гранату в двигатель, превратив грузовик в красивый факел, стреляющий вверх детонирующими боеприпасами. Кто-то потом заметил, что горит он почти празднично, и только потому это не было признано шуткой, что все присутствующие уже знали: шутки на войне обычно пахнут палёным мясом.

Через двадцать минут база сдохла. Именно сдохла, а не была нейтрализована, подавлена или зачищена. Горели ангары. В лужах талой воды лежали мёртвые. Раненые выли, хрипели и просили маму, бога, воды и пощады — в разной последовательности. Сапёры шерстили склады. Бойцы вытаскивали ящики, документы и двух особенно унылых типов, которые вдруг вспомнили, что они вообще-то мирные люди, любят цифры, порядок и не имеют никакого отношения к этой нехорошей стрельбе. Потери у батальона вышли терпимыми: трое раненых, один тяжёлый. Для такого штурма — отделались девичьим испугом, а для тех, кто остался в карьере, скидок не предусмотрели.

Под утро Ардор подошёл к бойцам третьей роты, чей молодняк впервые познакомили с армейской реальностью без анестезии. В основном парни сидели хмуро пялясь в бесконечность, словно пытаясь там увидеть свою судьбу. Один сидел на ящике и трясущимися пальцами пытался прикурить, ломая бумажные трубочки и просыпая табак. Второго выворачивало уже вхолостую, желудок давно кончился, но организм упорно старался выдать ещё хоть что-нибудь в качестве моральной оценки происходящего. Третий, тот самый, что распотрошил охранника в упор, стоял молча и временами смотрел на руки, словно примерял их заново.

Ардор остановился перед ними.

— Поздравляю, — сказал он ровно. — Сегодня вы перестали быть просто строчкой в списке личного состава и понимаете, разницу между мишенью и человеком.

Никто не ответил.

— Блевать — нормально. Трястись — нормально. Хотеть сдохнуть прямо сейчас, лишь бы от вас все отстали, — тоже нормально. Ненормально только одно: в следующий раз снова сесть жопой в камни и ждать, пока за вас работу сделают другие.

Он кивнул на мёртвую верхнюю полку.

— Сегодня там сдохли они. Завтра так же можете сдохнуть вы. Армия вообще очень демократична. Шанс получить пулю есть у всех, независимо от выслуги, происхождения и глубины внутреннего мира.

Кто-то нервно хмыкнул, не поняв, это шутка или приговор.

— И ещё запомните, — добавил он. — Герой — это чаще всего просто плохо обученный труп с красивой формулировкой в приказе. Поэтому учитесь. Мне лениво вас потом хоронить.

На этот раз усмехнулись уже почти все. Даже тот, которого ещё минуту назад рвало. Особенно потому, что в этих словах не было ни капли утешения, а значит — была чистая правда.

После этой операции слаживание в батальоне закончилось как слово из штабной бумажки и началось как нормальная армейская работа. Молодые поняли, что война — это не доблесть, а очень злая бухгалтерия, где ошибку оплачивают мясом. Ветераны увидели, что из сырого материала ещё можно выточить людей, если не жалеть ни времени, ни нервов, ни сапог для воспитательных пинков. А в бригаде быстро усвоили простую вещь: если батальон Ардора выходит «потренироваться», кому-то с другой стороны уже пора писать завещание или хотя бы начинать бежать.

Ночью казарма жила совсем иначе, чем днём. Днём она была местом службы, строя, беготни, команд, сапог и вечного ощущения, что тебя вот-вот дёрнут куда-нибудь ещё. Ночью же превращалась в длинный, полутёмный сарай с людьми, железными кроватями, чужими носками, сушащимся бельём, оружейным маслом и таким густым духом мужского жилья, что если бы его можно было консервировать, им бы, наверное, травили тараканов на хлебозаводе.

Дневальные уже отбегались и теперь сидели тихо, как коты после охоты. Лампы под потолком горели вполнакала. Кто-то уже храпел, словно неисправный двигатель, кто-то ворочался, кто-то писал домой о своём быте, старательно не упоминая, что у него теперь быт состоит в основном из беготни, мат и повышенной вероятности внезапно сдохнуть. В дальнем конце расположения, между крайним рядом кроватей и стеной за которой находилась каптёрка и ротный склад, собралась кучка сержантов и солдат — вроде бы просто потрепаться перед сном, а по факту, как водится, перемыть кости начальству и жизни.