Андрей Земляной – Сорок третий - 3 (страница 26)

Зимние праздники в Улангаре отмечались широко, шумно и с тем особым усердием, которое люди проявляют либо перед концом света, либо за очень хорошие деньги.

Ледяные городки, похожие на временные столицы какого-то особенно весёлого безумия, пыхавшие жаром солгарни, возле которых толкались люди всех сословий, от счастливых мастеровых до прилично поддатых старшин, сержантов и курсантов, бесконечная вереница приёмов, балов, музыкальных вечеров, благотворительных обжираловок и прочих увеселений «белой» публики, не мыслящей зимнего сезона без того, чтобы не переутомиться роскошью.

Сложись ситуация как-то по-другому, и молодого комбата давно уже запрягли в эту канитель, словно призовую лошадь в богато украшенную упряжь. Его бы таскали с приёма на приём, как редкий и чрезвычайно выгодный экспонат: молодой, при титуле, звании, репутации, с деньгами, с лицом, словно с портрета, да ещё и неженатый. Для светского общества это уже не человек, а практически стихийное бедствие в брачно-экономическом смысле. Вокруг такого мужчины обычно мгновенно вырастает плотный кольцевой заслон из мамочек, тётушек, двоюродных кузин, своден, полуобморочных девиц на выданье и прочих тактических единиц, умеющих улыбаться так, будто за этой улыбкой уже подписан брачный контракт, составлен список гостей и распределены будущие доходы.

Но решение о запрете появляться в Дворянском Собрании никто не отменял, что бесконечно радовало самого Ардора и столь же глубоко печалило всех этих профессиональных охотниц на перспективного самца. Радость его, впрочем, была из тех, о которых не орут на каждом углу, а тихо смакуют про себя, как хорошее вино или удачно отменённый приказ. Сам факт, что ему не надо будет в парадном мундире часами выслушивать сладкий треск великосветских идиотизмов, танцевать с девушками, у которых за глазами уже шуршат калькуляторы семейных выгод, и изображать живое участие в разговорах о последних фасонах, фамильных скандалах и тончайших движениях придворной атмосферы, воспринимался им почти как личная зимняя награда.

Зато для мамочек, своден и их выводка быстро созревших девиц это стало маленькой социальной трагедией. Причём трагедией обидной. Дичь была рядом, пахла деньгами, орденами и хорошей генетикой, но лежала за забором, через который нельзя перелезть даже на каблуках и с самым решительным выражением лица. Несколько особенно упрямых дам, конечно, пытались сперва наводить мосты через знакомых, потом вбрасывать приглашения окольными путями, потом даже намекать, что запреты — вещь подвижная, если их правильно понимать. Но всё это билось о простую, грубую и очень армейскую реальность: Ардор не только не рвался обратно в этот курятник, но и вообще был человеком, которому гораздо легче пережить ночной марш-бросок с полной выкладкой, чем светскую беседу с сорока людьми, одновременно пытающимися продать ему себя, своих дочерей и свою дружбу.

Но никому из них не было хода в Офицерское Собрание, а вот это уже превращало ситуацию из «неприятной» в «совершенно неприличную». Туда можно было попасть только человеку в военной форме, причём действующей или надетой с правом ношения таковой. С чином, и принадлежностю к службе. Даже в партикулярном мундире не допускали. Хочешь внутрь, будь добр, либо носи погоны, либо разворачивайся и иди развлекаться в другое место. На страже уставной чистоты там стояли такие швейцары и военный караул, что при желании могли вежливо, но крайне убедительно остановить не только герцога, но и дамскую истерику.

Для Ардора это место стало почти убежищем. Не потому, что там царили рай, тишина и благолепие — упаси боги, какое там благолепие среди людей, привыкших спорить о службе, ругаться о снабжении, обсуждать назначения, пить крепкое, играть в шрак и время от времени вспоминать боевые эпизоды с таким количеством подробностей, что у гражданского слушателя волосы бы встали дыбом. Но именно там на него смотрели не как на породистого жеребца для улучшения дворянской популяции, а как на своего. Как на командира, как на офицера по сути, а не по ритуальной упаковке, как на человека, с которым можно выпить, обсудить обстановку, посмеяться, поспорить и не опасаться, что через пять минут тебе подсунут троюродную племянницу с хорошим приданым и дурным характером.

Само Офицерское Собрание в зимний сезон жило особенно интенсивно. С улицы туда вваливались люди, красные от мороза, с инеем на воротниках и крепкой старшинской злостью на погоду, а внутри их встречали тепло, свет, густой запах жареного мяса, табака, солго и дорогого алкоголя, негромкая музыка и тот редкий сорт уюта, который возникает только там, где люди в любой момент могут перейти от карточной партии к обсуждению боевого устава, а от него — к ругани из-за того, кто опять угробил складские лимиты на зимнюю смазку. Здесь не было великосветского сюсюканья. Здесь разговаривали по-человечески: громко, иногда грубо, зато без жеманства. Для Ардора это уже само по себе тянуло на роскошь.

Конечно, и там он не оставался совсем без внимания. Женщины в форме в Улангаре не были редкостью, а уж в зимний сезон, когда гарнизон жил особенно кучно и весело, тем более. Но это совсем другое внимание. Не липкое, не торгующее, не матерински-расчётливое. Тут к нему могли подойти сами, без выводка родственников за спиной, сказать пару слов, выпить с ним, станцевать, если хотелось, или просто посидеть рядом и обсудить, почему штаб опять выдумал какую-то удивительную чушь, а после также спокойно утащить в номера наверху чтобы вместе обсудить самые заветные строчки «Устава караульной службы».

Иногда, сидя у окна с кружкой чего-нибудь крепкого и глядя, как за стеклом по ледяной улице очередной надутый от важности господин едва не отправляется лицом в сугроб, он испытывал то редкое, почти детское удовольствие, которое даёт человеку чужой аккуратно организованный облом. Где-то там, за пределами этих стен, мамочки, сводни и девицы, вероятно, продолжали строить планы, вздыхать, возмущаться и уверять друг друга, что «ничего, сезон длинный». А он сидел в тепле, в кругу людей, которым было плевать на его финансовую ценность, и чувствовал себя так, будто сумел в одиночку обмануть целый социальный механизм.

Что, в сущности, весьма недалеко от правды.

Глава 12

Зимние стужи стали понемногу стихать, и днём иногда уже капала вода с тёплых крыш, а дела в бригаде постепенно налаживались, и это уже не напоминало сумасшедший дом во время пожара, а что-то осмысленное. Заполнялись штаты и склады, приходила техника, и отдельные подразделения начинали выходить на боевые операции по программе слаживания.

Первый выход сразу показал, что армия, как и жизнь, не любит красивых планов. На бумаге операция выглядела вполне пристойно: разведка бригады вскрыла перевалочную базу контрабандистов совсем рядом со столицей герцогства в старом каменном карьере, штаб нарисовал стрелочки, подразделениям нарезали сектора, и предполагалось, что всё это выльется в аккуратный учебно-боевой выход с полезным опытом для молодняка и умеренным количеством трупов с чужой стороны. На практике, как обычно, жизнь подтерлась штабной бумажкой и сделала по-своему.

Базу в карьере сделали солидно. Два ангара, навесы, бараки, цистерны, грузовики под маскировочными сетями и охрана, рассованная по каменным складкам и щелям с тем уютом, какой обычно бывает только у крыс, снайперов и людей, уверенных, что сегодня убивать будут не их. Среди груза, помимо обычной дряни, в оптику бинокля виднелись ящики с армейской маркировкой соседнего государства, на которой кто-то небрежно замазал старые клейма. Работа тонкая, почти ювелирная: «мы тут ни при чём, а если и при чём, то вы ничего не докажете». Ардор на такие художественные приёмы смотрел без восторга. Когда тебе привозят оружие под видом невинной коммерции, это уже не контрабанда, а просто война.

Для дела он взял первую роту на удар, часть второй — на блокирование, а от третьей, зелёной, — усиленный взвод под присмотром сержантов. Молодым тоже пора было познакомиться с реальностью, пока рядом есть кому вовремя объяснить, где у них заканчивается героизм и начинается идиотизм. План простой, без кружев и штабного онанизма. Первая рота бьёт в северный край базы, вторая перекрывает дорогу и объясняет всем бегущим, что грузовик — это не бессмертие на колёсах. Молодые держат восточную осыпь и не пропускают никого к штольням. То есть, взрослые шли убивать, а молодые — впервые понять, почему ветераны так спокойно едят после разговоров о людях, которых вчера разорвало пополам.

Выдвинулись затемно. Талый снег под ногами хрустел словно тонкое стекло, ветер тянул из низин сырым холодом, техника шла без света, люди молчали. Молодые сидели с таким выражением лиц, словно одновременно молились всем богам, гадили от ужаса и пытались сохранить достоинство. Получалось не очень. У одного губы пересохли так, будто он неделю лизал песок, второй слишком часто сглатывал, третий смотрел в стенку десантного отсека как в райские врата. Командир роты на это не реагировал. Перед первым боем все немного покойники, просто не все ещё об этом знают.

Подошли чисто. Разведчики сняли наружное наблюдение так тихо, что караульные, наверное, даже не успели понять, кто именно испортил им остаток карьеры и жизни. Алидоры по длинной дуге вышли на рубеж поддержки, первая рота зашла в низину и двинулась вдоль широкого оврага, переходящего в карьер. Всё шло хорошо ровно до того момента, пока в лагере не рванула первая граната. После этого операция перешла в свою обычную фазу, когда люди начинают бегать, орать, стрелять и быстро выяснять, что смерть вообще-то не приходит по записи.