Андрей Земляной – Сорок третий - 3 (страница 28)

Сидели на табуретках и паре грубо сколоченных лавок. Кто-то в майке, кто-то в кальсонах, кто-то уже без сапог, но всё равно с тем лицом, которое бывает только у людей, слишком долго проживших в армии и прекрасно понимающих: расслабляться можно, но не полностью, потому что судьба — сука с фантазией.

Говорил старший сержант Ларвис, глядя куда-то во вселенную поверх кружки.

— Я вам так скажу, братцы. Наш старлей — человек полезный. Но если его однажды прибьют, я не удивлюсь, если в аду ему сразу выделят кабинет, писаря и право шпилить грешников за плохую организацию мучений.

С койки напротив хрюкнули.

— Это если пустят, — буркнул Нор, механик, уже стянувший сапоги и потому выглядевший особенно счастливым. — А то его ещё на входе развернут со словами: «Слышь, граф, ты тут слишком дох… требовательный, у нас ад, а не образцово-показательная часть».

— Не, — лениво ответил Керис. — Пустят. И через три дня в аду пропадёт бардак, появится график ремонта котлов, отчётность по грешникам и запрет шевелить вилами не по уставу.

— А черти будут счастливы. — добавил кто-то сверху.

— Черти? — фыркнул Нор. — Да они первые рапорт подадут: «Просим убрать старшего лейтенанта Ардора нахуй обратно в мир живых, потому что жить так невозможно».

Негромко заржали.

Один из молодых, без куртки и с голыми, ещё худыми ещё не обросшими мышцами плечами, осторожно спросил.

— А он всегда такой был?

На него посмотрели, как на человека, только что задавшего важный, но очень наивный вопрос.

— Какой «такой»? — уточнил Ларвис.

— Ну… — молодой замялся. — Такой, будто если ты неправильно дышишь, он это заметит, запомнит и потом использует против тебя.

— Нет, — серьёзно сказал Керис. — Раньше он был ещё хуже. Просто теперь у него батальон, бумаги и техника. Это всё немного отвлекает от искренней ненависти к человеческой тупости.

Нор сплюнул в жестянку из-под консервов.

— Я, кстати, не шучу. Он реально слышит, когда машина ещё только думает наебнуться. Сегодня подходит и говорит: «Нор, у тебя левая тележка звучит не так как остальные». Я ему говорю: «Да нормально же всё». А он на меня смотрит так, будто я лично насрал у Стены Памяти. Разобрали. А там трещина в оси. Ещё десяток километров и броневик встал бы раком. Вместе с экипажем.

— Ну вот, — сказал молодой, — значит, хороший же командир.

— Хороший, — согласился Нор. — Но нервный. Из-за таких хороших командиров у нас, блядь, никогда не получается жить в привычном говне. Всё время надо всё делать нормально. А это, между прочим, сильно утомляет.

— Угу, — кивнул Керис. — Был бы тупой мудак — лежали бы спокойно, пиздели бы, курили бы, техника сама отваливалась, люди дохли, а командование бы потом писало: «Обстановка сложилась неблагоприятно». Всем привычно, всем удобно. А тут нет. Тут старлей Ардор. Хер спрячешься.

С верхней койки свесился ефрейтор Рем, связист, худой как весенний хорёк.

— Я вам скажу страшное. Он, по-моему, даже мысли слышит.

— Это ты по своей линии знаешь? — тут же спросили снизу.

— Нет, по своей я знаю ещё хуже. Но глядит он иногда так, будто уже знает, кто именно проебал, просто ждёт, пока этот герой сам выйдет и признается.

— Самое херовое, — сказал Ларвис, — что обычно он прав.

Тут спорить никто не стал.

В казарме за стеной кто-то громко испортил воздух во сне. Наступила короткая пауза, потом кто-то тихо сказал: — О, беспокоящий[1] пошёл.

И снова пошёл смех.

— А мне он после карьера вот что сказал, — подал голос другой молодой, тот самый, который недавно впервые стрелял в человека в упор. — Я тогда стоял, меня трясло, руки как не мои, внутри всё холодное, а он подходит и говорит: «Ну всё. Теперь ты понимаешь, разницу между мишенью и человеком». И пошёл дальше.

— Нормально сказал, — кивнул Керис. — Да я сначала охуел, — признался тот. — Думаю: ну спасибо, блядь, поддержал. А потом… не знаю. Отпустило. Потому что без этой всей хрени.

— Какой «этой всей»? — спросил Нор.

— Ну… без «держись, сынок», без «ты не виноват», без вот этого. — Потому что он не бабка, — объяснил Ларвис. — И не священник. И не девка, которая тебя за ручку гладит, пока ты изображаешь тонкую душу. Он командир. Его задача — чтоб ты в следующий раз не встал столбом и не дал себя ебнуть просто потому, что внутри у тебя всё задрожало.

— Да, — сказал Рем. — У нас вообще армия не про утешение. У нас тут если тебя матом не послали, значит, уже очень любят.

— Или ты мёртвый, — добавил Нор. — Или так, — согласился связист.

Помолчали.

За окном скрипнул снег, где-то вдали хлопнула дверь, потом всё снова затихло.

— А правда, что он граф? — спросил один из молодых после паузы.

— Правда, — сказал Керис. — И что?

— И нихуя, — ответил за всех Нор. — Ты что думаешь, он по ночам на троне сидит? Граф он там, для бумаг, баб, дворян и прочих любителей сосать статус. А у нас он старлей. Злой, дотошный и с манерой смотреть так, будто ты уже заранее виноват. И, главное, чаще всего не зря.

— Не, ну всё равно, — не унимался молодой. — Граф и в казарме…

— Да ты поживи под ним с месяц, — посоветовал Ларвис. — И у тебя слово «граф» будет вызывать только одну ассоциацию: «О, блядь, идёт. Счас всем накатит на двухсотый калибр».

Снова поржали.

— Я сперва думал, — сказал Рем, — что вся эта история про Дворянское Собрание — солдатский трёп. Ну, знаешь, бывает: из одного отказа даме потом рождается легенда, как человек пол-столицы послал и выжил.

— А он?

— А он, похоже, реально послал, — связист довольно оскалился. — Причём так, что до сих пор помнят.

— За одно это можно уважать, — серьёзно сказал Нор. — Под пулемёт, конечно, тоже дело хорошее. Но вы попробуйте-ка толпу мамаш, своден и породистых дур послать так, чтоб потом ещё и в живых остаться. Это уже не храбрость. Это талант.

— Это не талант, — поправил Керис. — Это, братцы, особая форма военной подготовки. Называется «глубокое презрение ко всякой нестроевой хуйне».

— И к браку, — вставил кто-то.

— И к общественному мнению, — добавил Рем.

— И, по-моему, местами к самому человечеству, — подвёл итог Нор.

Ларвис потёр лицо ладонями.

— Да не. Человечество он, может, и терпит. Но выборочно. Пока ты полезен, не тупишь и не подставляешь других, ты для него, наверное, даже человек. А вот как только начинаешь творить всякую дичь, в его глазах сразу превращаешься в неисправный элемент, который надо либо чинить, либо списывать.

— Зато честно, — сказал молодой.

— Зато да, — согласился Керис. — Вот это, пацаны, и есть самая редкая штука. Он, конечно, тяжёлый как плита над братской могилой, но с ним всё ясно. Если выебал — за дело. Если похвалил — значит, реально заслужил, а не просто у начальства настроение с бодуна качнулось в светлую сторону. Если полез сам — значит, там действительно жопа, а не очередная показуха для рапорта.

— И если молчит, — добавил Нор, — лучше сразу вспоминать все грехи. От рождения.

Молодые опять прыснули.

Один, отсмеявшись, спросил:

— А вы его сами боитесь?

Ответили не сразу.

Потом Ларвис пожал плечами.

— Боюсь ли я, что он меня расстреляет? Нет. Боюсь ли я, что он заметит, если я начну лениться, тупить или плыть? Да. Потому что заметит.

— Во, — сказал Керис. — Правильный страх. Полезный. Не тот, от которого ссышься и бежишь, а тот, который не даёт тебе стать ленивой мразью.

— Или трупом, — буркнул Нор.

— Или трупом, — кивнул Керис. — Что в армии зачастую одно и то же, просто с разным интервалом.

С верхней койки снова свесился Рем.