Андрей Яхонтов – Зимнее марево (страница 48)

— Деточка, — лепетала бабушка. — Ну как же без колпака, ты сама посуди!

Мама безвольно опускалась на диван.

— Хорошо, хорошо, — спешила согласиться бабушка. — Шут с ним, с колпаком.

Такая податливость маму вдохновляла.

— И вообще, — начинала фантазировать она, — давай купим тебе современную, легкую мебель. Стулья, аккуратный шкафчик…

На лице бабушки появлялась недоверчивая улыбка. Ей как будто самой забавно было представить себя вне привычного круга вещей. В такие минуты мне ее жаль становилось: вся жизнь среди этого хлама прошла. И во мне тоже разгорался азарт тотального обновления бабушкиной жизни.

Но бабушка головой встряхивала, от наваждения освобождалась:

— Деточка, вот я умру, ты, что не нужно, и выбросишь. А пока…

— Ах, не о том я, — болезненно морщилась мама и вновь принималась за дело.

— Господи, — говорила мама, когда мы ехали домой. — Памятник мне за долготерпение поставить нужно. — И тут же спохватывалась: — Только ты папе ничего не говори. — А потом снова размышляла вслух: — Странно будет, если я от этого переезда не сойду с ума.

Но дома она сама же не выдерживала.

— Ну зачем, зачем везти с собой все это старье? Будет уютная, чистая комнатка…

Отец был настроен конструктивно. Он расхаживал взад и вперед по гостиной и то засучивал рукава, то вновь их спускал.

— А нужно взять и, ни слова не говоря, все повыбрасывать. И перед фактом поставить.

Тут уж мама всерьез пугалась и спешила разговор замять.

Накануне переезда я, как обычно, заехал к бабушке за мамой и застал ее в состоянии, близком к отчаянию.

— Игорь, ты только не волнуйся, выслушай спокойно, — начала мама. — Дело в том, что эти иностранцы, которых я месяц жду, приезжают именно завтра. Я ничего не могу поделать, заменить меня некому.

Я собрался было возмутиться — с какой стати, я не представлял, как мы без нее справимся, но увидел, что мама прижала к глазам ладони и плечи у нее стали вздрагивать.

Ночевать я остался у бабушки и, конечно, не сомкнул глаз, потому что злополучный диван, на котором я лег, стонал и всхлипывал подо мной, будто это я грозился его выбросить.

Едва я встал и умылся, приехал дядя. Он чмокнул бабушку в щеку, а меня вытащил на лестничную площадку.

— Дело такое, — торопливо сообщил он. — У нас аврал, всех обязали быть на заводе. Людей прислать не смогу. Машину, и ту с трудом выбил.

Я молчал, глядя в сторону.

— Дуться тут нечего, — сказал дядя. — Работа есть работа.

Я ухмыльнулся. Дядю это задело.

— В конце концов, — сказал он, — у каждого свои трудности. У кого иностранцы, у кого что-то еще… Позвони друзьям, знакомым. Есть у тебя друзья? А машина внизу, — добавил он и исчез.

К счастью, и Володьку и Мишку я застал дома. Володька согласился приехать тотчас же. Мишка ломался: у него важная деловая встреча назначена на два часа, и отменить ее он не мог.

Я выбежал на улицу.

Возле подъезда стоял грузовик. Вокруг машины, позевывая и постукивая ногой по новеньким шинам, прохаживался шофер. Был он молодой, с лихим кучерявым чубом и сигареткой в зубах.

— Тут сложность возникла, — робко приступил к делу я, — мебели много, а народу нет.

— Неохота, — сказал он. Зубы у него были ровные и с перламутровым блеском, как у киноактера. На какое-то мгновение я ими залюбовался.

— Очень тебя прошу, — сказал я.

Он сладко потянулся.

— Не входит в мои обязанности.

Теперь при виде его зубов совсем другая мысль меня посетила.

Он все понял, проворно залез в кабину и захлопнул дверь.

Через десять минут приехал Володька.

Для разминки мы перетаскали стулья, ящики и коробки. Диван тоже оказался легким, фанерный он, что ли, был?

Но вот наступил самый ответственный момент. В пустой комнате лишь огромный комод сиротливо жался к стене.

Володька, оценивая, зашел с одной стороны, с другой, потом, крякнув, уперся плечом в его боковую панель… Комод не сдвинулся ни на миллиметр.

Где-то я читал, штангист, чтобы взять вес, должен разозлиться на штангу. Тогда он ее победит.

— Слушай, — сказал я Володьке, — мы должны на этот комод разозлиться. Ну в самом деле, чего он уперся-то?

Его тупая неподвижность действительно начинала выводить меня из себя.

— Ух, подлец, — поддержал меня Володька и кулаком жахнул по комоду. Комод даже не скрипнул, а Володька запрыгал на одной ноге, кривясь от боли.

Бабушка с Алевтиной суетились у плиты.

— Бабуль, — сказал я беспечно. — Мы сейчас комод осмотрели. Все-таки старый он, весь изъеденный.

— Быть не может, — разволновалась бабушка. Она пробежала в комнату, открыла дверцу, опасливо заглянула внутрь и облегченно вздохнула.

— Да он еще сто лет простоит. Это же ореховое дерево, дурачок.

— Громоздкий он больно, — мрачно сказал Володька.

— Зато все входит. Его еще папа мой покупал. Они с мамой долго ездили, выбирали.

— Только клопов да тараканов с собой тащить, — потеряв надежду ее переспорить, сказал я.

— Где это ты видел клопов и тараканов, бессовестный? — возмутилась бабушка. Но вдруг пригорюнилась. — Тяжелый, да?

И тут — мы все ахнули — в дверях возник Мишка в элегантном костюме и при галстуке.

— Аристократ, — счастливо захохотал Володька. — Втроем мы его мигом… Ольга Владимировна, ремни есть? А полотенца?

Полотенца мы связали, Володька хитрым способом опутал ими комод, и вскоре мы уже держали его на весу. Как столбы, к которым цепями был прикован хрустальный гроб со спящей царевной, с той лишь разницей, что столбов было шесть, а нас трое, и они были врыты в землю, а нас качало.

Володька шел впереди, приняв на себя большую часть груза, мы с Мишкой — сзади.

— Мне уже пора, — стонал Мишка.

— Не донесете, — забегала то с одной, то с другой стороны бабушка. — Не донесете.

— Дети не удались, так хоть на внуков порадоваться, — удовлетворенно бормотала Алевтина, выплывшая из кухни с половником.

— Убери старух, иначе я за себя не ручаюсь, — прошипел Володька.

— Бабуля, уйди! — завопил я.

Мой крик подействовал только на Алевтину. Бабушка спускалась с нами по лестнице, виновато вздыхала, сочувственно кривила лицо и делала попытки подержаться за комод и как бы помочь.

— Ольга Владимировна, мешаете! — не выдержал Володька.

Тут уж и бабушка проворно отдернула руки и, проводив нас скорбным взглядом, прислонилась к стене.

После каждого пролета мы ставили комод и отдыхали. Состояние было близкое к обмороку. Руки и ноги тряслись, пот катился градом.

Оставался последний лестничный марш, когда моя петля вдруг поползла, поползла…