Андрей Яхонтов – Зимнее марево (страница 47)

Я ее энтузиазма не разделял. Другое дело отец. Он просто-таки рвался ехать, но вопрос ставил принципиально: с какой стати наша семья должна превращаться в свиту дяди Севы? Мама ведь уже ездила, пусть теперь дядя сам съездит. «И, кроме того, — бушевал папа, — не тащит же твой Всеволод с собой жену. Верно? Почему ты должна тащить мужа?»

Папа говорил так горячо и убежденно, что чувство справедливого возмущения и мне передалось. Но меня мама кооптировала в смотровую комиссию приказным порядком.

И вот все мы — мама, я, дядя Сева, бабушка и подруга бабушки Алевтина Петровна, которая практически считалась членом семьи, поскольку была совершенно одинока и все время проводила у бабушки, — встретились у метро. Торжественно двинулась наша группа по подземному переходу. Величественно-задумчивый дядя в серой мягкой шляпе и сером плаще, рядом моя мама с большой хозяйственной сумкой, следом под ручку две старушки в старомодных черных пальто и чуть в сторонке изнывающий в этой компании я.

Мама знала, как добираться, по постоянно заглядывала в бумажку со схемой. Такой уж у нее характер: всегда боится что-нибудь перепутать. Сперва ехали на метро до конечной, потом на автобусе. Старушки всю дорогу встревоженно вертели головами — точь-в-точь птицы, которых в клетке перевозят с одного места на другое.

Грязища в районе новостройки была жуткая. По дощечкам и кирпичикам, друг друга поддерживая, брезгливо перебирались мы через моря чавкающей слякоти, причем один раз дядя в эту гадость все-таки влез и долго чертыхался.

— Теперь убедился? — сказала мама.

Дядя ничего не ответил, но чертыхаться перестал.

Дом был белый, блочный, двенадцатиэтажный. Мама нам его еще издали показала. Чем ближе мы к нему подходили, тем чаще дядя останавливался, задирал голову, придерживая шляпу, чтоб не свалилась, и приговаривал:

— Ну, братцы, доложу я вам… Наш завод, а мы строим очень много, таких домов не имеет.

— В таких домах слышимость большая, — сказала Алевтина Петровна.

— Слышимость-то слышимость… — сказал дядя. — А вот балконы…

Все подождали, пока я, окончательно перемазавшись и промочив ноги, сбегал за сторожем, тот отомкнул подъезд, и мы пешком — лифт еще не включили — поднялись на пятый этаж.

Скрипел новый линолеум, гулко отдавались наши шаги и голоса в пустой комнате.

— Ты смотри, — говорил дядя, — потолки высокие… И окно… Прекрасное окно…

— Да, в общем, действительно, комната неплохая, — сказала мама.

— Маленькая, — вклинилась Алевтина.

— По-моему, надо соглашаться, — сказал дядя.

— Деточка, — сказала бабушка, — уж очень далеко я от всех вас буду.

— Да, — сказал дядя, утирая платком вспотевшие залысины. — Да. Какая, интересно, организация этот дом строила?

Потом все отправились к бабушке обедать. Готовила бабушка превосходно.

На первое был бульон с клецками, на второе — котлеты, на десерт — настоящий клюквенный кисель с домашним печеньем. Дядя раскраснелся и обмяк, мама была грустной и все смотрела в тарелку, а Алевтина без умолку кудахтала и требовала для пенсионеров каких-то льгот.

После обеда дядя прошелся по комнате, в задумчивости задержался возле буфета, обследовал платяной шкаф и остановился у комода.

Комод этот был сооружением уникальным. Громоздкий, пузатый, мрачный на вид, высотой мне по грудь. Состоял он из трех этажей. Нижний и средний — ящики, где бабушка хранила белье, скатерти, покрывала и прочие тряпки; верхний отсек был устроен наподобие секретера, с откидывающейся крышкой, здесь лежали всякие квитанции, счета, деловые записки за многие годы, а также альбом фотографий. Накрыт комод был беленькой кружевной салфеткой, на ней стояла фарфоровая фигурка музы, я все забывал, какой именно.

— Да… — сказал дядя. — Да… Комод, я боюсь, там не пройдет.

— Деточка, — забеспокоилась бабушка, — как же я без комода?

Дядя наморщил лоб, прикидывая.

— А впрочем, пройдет, пожалуй, — сказал он.

— Ты считаешь, надо соглашаться? — спросила мама.

Дядя не успел ответить.

— Но ведь комната действительно маленькая, — опять влезла в разговор Алевтина.

— Алевтина Петровна, — стараясь говорить спокойно, сказал дядя. — Сейчас на одного человека больше не дают.

— А если попросить? — настаивала она.

— Да куда больше-то? — не выдержал дядя. — Мама, — обратился он к бабушке, — мама, ты ведь не собираешься все отсюда перевозить?

Бабушка виновато потупилась.

— Я бы хотела все, деточка.

Дядя пожал плечами.

— Мама, ты сама подумай. Зачем тебе, к примеру, диван?

— Дедушка на нем спал, — сказала бабушка. — И Алевтина Петровна спит, когда остается.

— Ты пойми, я не против, — сказал дядя. — Но уж очень он ветхий.

— Ветхий? Выбросить? — взорвалась Алевтина. — Это, может быть, чтоб я перестала приезжать? Но я не перестану. Я не то что некоторые…

— Да что вы такое говорите! — возмутилась моя мама.

— Как тебе не стыдно, Алевтиночка! — закричала бабушка.

— Не стыдно, не стыдно, — кричала Алевтина. — Это ты боишься слово сказать, а мне бояться нечего.

— Ну, ладно, — сказал дядя. — Мне, пожалуй, пора…

— Да нет, чего уж, лучше я пойду, — поднялась Алевтина.

— Постой, — слабым голосом позвала ее бабушка.

Алевтина не оглянулась.

— Постой, — бабушка вышла следом за ней в переднюю.

— Я должна сказать, если ты молчишь, — снова воодушевилась та.

— Тогда уходи, — неожиданно твердо сказала бабушка.

Видно, и Алевтина растерялась от такого поворота.

— Я позвоню тебе, — сказала бабушка.

Некоторое время после ухода Алевтины все молчали.

— Значит, я заказываю машину и грузчиков, — нарушила тишину мама.

— Не надо ничего, — нервно сказал дядя. — Уж это мы как-нибудь организуем. Пришлю заводской фургон и ребят поздоровей.

Переезд назначили через неделю, и по вечерам мама стала приезжать поздно: помогала бабушке укладываться. Мама волновалась, что им не успеть, отец волновался, что мама возвращается, когда на улице ни души, и, чтобы как-то снять это напряжение, я тоже стал наведываться к бабушке.

Сборы проходили в беспокойной обстановке.

— Ах, мама, — раздраженно говорила моя мама. — Я эту тряпочку из чемодана вынула, а ты опять ее положила.

— Деточка, это не тряпка, это скатерка, — робко объясняла бабушка. — Помнишь, ею покрывали маленький столик в передней?

— Я все помню, — устало говорила мама. — Но теперь это, увы, тряпочка. Ты сама посмотри…

— Алевтиночка, — неожиданно звонким голосом звала бабушка. — Алевтиночка, поди сюда, Вера говорит, эта скатерка никуда не годится.

Из кухни тут же прикорябывала Алевтина, деловито раскидывала на руках скатерку, близоруко тычась в нее носом, изучала, будто это было какое-то экзотическое шитье или вязанье, и с независимым и вроде бы безразличным видом пожимала худыми, острыми плечами.

— По-моему, вполне добротная вещь.

— Ой, ну ладно, — говорила мама, складывала злополучную скатерку, пыталась втиснуть ее в чемодан и вдруг всплескивала руками.

— Как, ты колпак для чайника тоже берешь?