Андрей Волковский – #КаталогНечистойСилы2 (страница 35)

Спирит начинает рычать, почуяв моё настроение.

— Лари, нам сейчас правда не до тебя, извини, — почти спокойно говорит Дина. — Давай ты поболтаешь с Лиссом в другой раз.

— Лисс сказал, вы собрались на похороны. А кто умер? Мне почтиинтересно.

— Не твоё дело, тварь. Пошёл вон! — не выдерживаю я.

— Ой-ой, как страшно! — ёрничает призрак. — Если честно, собачка, и та выглядит круче.

Молча разворачиваюсь и иду за мелом. Несколько знаков изгнания ненадолго заткнуть эту погань, а до отъезда я как раз успею усилить защиту, чтоб призрак не смог заходить в квартиру как к себе домой.

Лисс идёт за мной и осторожно спрашивает:

— Кость, ты сердишься?

— Нет. Но из квартиры я этого гада выгоню.

— Не вопрос. Тебе помочь?

Через сутки, наполненные головной болью, кашлем и холодом, квартиру оплетают знаки. Они теснятся вдоль оконных и дверных проёмов, «украшают» углы и стены, занимают часть потолка и пола.

Лари не заходит внутрь, но торчит во дворе. Стоит выйти за хлебом — вот он. Смотришь в окно — опять он. И чем больше я бешусь, тем веселее этой твари.

В четверг, в день похорон, мы снова в Вединовске. Нагрянувший в город декабрь принёс снегопады и пронизывающий зимний ветер. Спирит жмётся к моим ногам, хоть и не чувствует холода.

Лари с неизменной мерзкой ухмылочкой маячит в паре метров от нас.

В час тридцать начнётся церемония прощания. Даня скинул нам адрес ритуального зала «Вечность» — надо будет ехать на другой конец города. По пути заберём заказанные Диной цветы. После поездки на кладбище заедем на квартиру к ба. А завтра навестим родителей. Они наверняка будут рады. Мама писала, что ёлку они уже нарядили: первого декабря, как всегда, уже много лет подряд, но праздновать будут не дома, а в загородном коттедже у друзей. Хорошо, что родители, хоть и скучают по нам с Диной, всё-таки живут своей жизнью. Но зайти на чай лишним не будет, это точно.

Если, конечно, на похоронах не случится что-нибудь из ряда вон выходящее.

Монотонный зимний пейзаж разбавляет красная «хонда». Она увозит нас сначала к цветочному магазину, потом в «Вечность».

Ритуальный зал — чёрное, серое, красно-коричневый гроб и цветы, цветы, цветы. Воздух наполнен скорбью и тягостным ожиданием.

В кипенно-белых внутренностях гроба Григорий Александрович. Не похожий на себя, будто усохший, неуловимо чужой. Я отвожу глаза и натыкаюсь взглядом на беззвучно рыдающую пожилую женщину в объятиях молодой девушки с покрасневшими веками и опухшим лицом. Наверное, жена и дочка. Или внучка. Чужое горе невыносимо, и я снова отвожу глаза.

Вижу растерянного Даню, нервно грызущего ногти. Незнакомых мужчин и женщин в чёрном. У многих на шеях защитные амулеты. Много серебра, знаков и печали.

Прощание длится долго. Мы стоим далеко от гроба: не родня, не друзья, не ученики, но наконец и до нас доходит очередь.

Подхожу первым. Смотрю на Григория Александровича с тоской, но без слёз.

Прощайте. Простите, что подозревали вас. Уверен, вы были хорошим другом нашей ба.

Что-то тревожит меня, но я не сразу понимаю, что именно. В гробу нет ключа. Насколько я знаю, обычно ключ или вешают на шею покойному на цепочке, или вкладывают в руку, или кладут в мешочек у ног. Но ни на шее мёртвого Григория Александровича, ни в руках, ни где бы то ни было ещё ключа не видно.

Отойдя от гроба, я ищу взглядом Даню. Вот он: взъерошенный парень говорит о чём-то с пожилой дамой в чёрном. Я подхожу ближе и терпеливо дожидаюсь, пока дама закончит выражать соболезнования.

— Даня, а где ключ?

— Что? — он смотрит на меня растерянно.

— Ключ твоего учителя, — с нажимом говорю я.

— А, от Двери? Не знаю. Я его не нашёл. Костя, извини, мне не до этого было.

— Когда ты видел его ключ в последний раз?

— Ну, я не знаю. Учитель ключ носил по шнурке, под одеждой. Да какая разница?

Я не очень понимаю, кому мог понадобиться чужой ключ, но его отсутствие мне не нравится.

— Не знаю, Даня. Но это подозрительно.

— Да, наверное… — он неуверенно пожимает плечами. — Но мне сейчас не до ключа. Извини.

— Я понимаю. Это ты извини.

Даня ёжится, подносит руку к лицу и снова начинает нервно кусать ногти. К нам подходит полный пожилой мужчина и вежливо просит разрешения поговорить с учеником Григория Александровича. Киваю и отхожу в сторонку.

Окидываю взглядом зал. Мне холодно и жутко, но не от кого-то конкретного, а как будто в целом. Наверное, это аура ритуального зала так действует.

Ко мне сквозь толпу скорбящих пробираются Дина и Лисс.

— Ты как? — интересуется приятель. — Выглядишь так, будто что-то почуял.

— Не то чтобы что-то чую. Просто неспокойно. И где ключ покойника?

— Да, я тоже заметила, что ключа нет, — кивает сестра. — И Даня какой-то дёрганный.

— Ну, это как бы неудивительно, — хмыкает Лисс. — Всё-таки учителя потерял.

— Да, но…

Молодой мужчина представляется первым учеником Белкина и хочет произнести прощальную речь.

Из зала мы выходим через час. Мрачные чёрные автобусы. Цветы, цветы, цветы.

Кладбище, смутно знакомое мне с далёких бабушкиных похорон.

Сверхъестественный холод становится невыносимым. Я задыхаюсь от очередного приступа кашля. Мне нередко становится плохо на погостах. Лекарство не очень помогает, и мы уходим, стараясь привлекать как можно меньше внимания.

Дома у ба мне становится легче. Спирит сворачивается клубком у меня в ногах, и я забываюсь тревожным сном.

В двадцать два десять звонит Даня.

— Костя, Костя, — возбуждённо шепчет парень, — я кое-что узнал! Про смерть учителя! И про вашу бабушку. Это очень важно! Приезжайте к «Европе»! Скорее!

— Что…

— Не могу по телефону, — ещё тише бормочет Даня. — Пожалуйста, приезжайте. Только вам можно доверять.

— Ладно, я приеду. Ты уже там?

— Без Дины и Лисса не обойтись. Скорее. Жду. Я уже тут. Телефон разряжается. За мной следят…

Звонок прерывается. И дозвониться до Дани я уже не могу, как ни стараюсь.

— Кто звонил? — хором интересуются Дина и Лисс.

— Даня, — отвечаю я. — Сказал, что узнал кое-что важно про смерть учителя. Что он сейчас у «Европы», что за ним следят и что нам срочно надо туда приехать.

— Звучит очень подозрительно! — радостно констатирует Лисс.

Дина кивает.

— Ещё сказал, что за ним следят и что доверять он может только нам. Ещё сказал, что что-то узнал и про нашу бабулю.

— Ого! — восклицает приятель.

Согласен: полное «ого».

— Я поеду. Вы подождите тут, ладно?