Андрей Волков – СOVERT NETHERTWORLD 3 Предверие бури (страница 2)
На чугунной скамейке рядом с путями единственного ныне маршрута отсюда в Сарагосу сидел молодой блондин с зачёсанными, почти белыми волосами, одетый в кожаные штаны и пальто на белую майку, с его шеи свисал золотой крест. Молодой человек молчаливо рассматривал здание вокзала и характерным движением пальцев настукивал «очи чёрные» – мелодию, от которой концертные залы давились аплодисментами. В прочем, не его мелодию. Молодой человек хотел оказаться в другом месте. Там, где будут аплодисменты, автографы, вспышки фотокамер, пара-тройка наскоро слепленных неуместных вопросов: «Что вы скажете о действиях Великоруссии в Жемайтии?» или «Скажите, как вы относитесь к Cancel-culture и запрету артистов из Великоруссии?»
О да, он бы хотел, чтобы так было. Но ничего из этого не будет. Всё останется только в его потаённых желаниях, которые разбиваются о действительность. Никто не будет спрашивать его осмысления событий. Никто не станет называть его кумиром. Он так и останется одним среди многих, кто имел большой талант. Но отсутствие денег и нужных связей загнали его в песенное обслуживание восточно-европейской эмиграции. Жизнь была невыносимо груба.
Сейчас его контракт был с маленьким прокуренным болгарским кабаком на этом вокзале – зажатым со всех сторон высокими горами зданием в стиле модерн. И по какой-то странной иронии судьбы именно его пригласили выступить на открытии отреставрированного вокзала.
Может быть, это он – «его Тулон»? Может быть, именно сегодня здесь он встретит своего Майка Марккулу, своего бизнес-ангела. О да, он жаждал и хотел этого.
Молодой человек не был тщеславным, жизнь научила ценить каждое мгновение из подаренного свыше. Но разве так преступно желать признания, когда у тебя есть не просто талант, а новое видение. Видение, что вернёт философию в музыку, то которое обратит вспять те пагубные тенденции, что обыдляют людей, и то, которое позволит с помощью музыки создать гармонию… «Нет, – решил он. – Это не преступление, и если мне суждено стать проводником, я им стану. Стану, чего бы это мне не стоило».
Пальцы молодого человека продолжали выстукивать мелодию, словно старались запомнить последовательность движений и не подвести своего хозяина в самый ответственный момент.
Наконец, оставив своё пустое, с точки зрения обывателя, занятие, блондин отправился в расположенный на веранде вокзала ресторан. Заказал кое-что из местных блюд на основе грибов и дичи, сопроводив свой выбор местным красным вином, для разгона крови, как всегда советовал отец. Один бокал, не больше.
Столики не только на веранде, но и даже в душном от дневной жары зале были все до одного занятыми многочисленными серьёзного вида гостями, которые были в вечерних туалетах и красивых шляпах. Они поглядывали на молодого человека с любопытством, а те из местных, которые узнавали, осторожно кивали, признавая в нём исполнителя романсов Мишеля Голицына, где уже в одном только имени угадывалась древняя и трагическая история не только его владельца, но и даже его Родины.
Он им тоже кивал в ответ. Улыбаясь, с лёгким смущением. С разговорами, однако же, никто не подходил. Только изредка появлялись сотрудники вокзала, немногочисленные, одетые в безукоризненно отглаженную серую с фиолетовым кантом форму. Они следили за порядком, всем своим видом показывая, что очень гордятся своей работой.
То игриво-размеренное спокойствие, которое царило в Канфранке, поражало Мишеля, хотя, казалось бы, простой перегон на границе стран, таких полно по миру. А тут чувствовалась своя неповторимая атмосфера… он на секунду задумался, подбирая слово… неспешного и отстраненного самоуважения? Может быть. Да, такое слово, возможно, подойдёт для описания Канфранка. Именно оно, должно быть, подсказывало жителям то нужное тремоло, которое и несло город по бурным волнам истории.
Странное чувство. Все люди как люди: созидают, развлекаются, ищут покой, стабильность, любовь. А он ищет звук. Всю жизнь и везде. Зачем? Забить музыкой то гнетущее ощущение тягостной пустоты, оставшееся после ухода Мии? Единственное это желание двигало его вперёд все эти годы и сделало его таким, какой он сейчас. Не пора ли, наконец, зашить бесконечно ноющую рану и начать жить по обыкновенному?
Музыкальное всегда проистекает из человеческого. Учитель говорил ему: «Жизнь – это на самом деле музыкальный хор, симфония которого даёт нам счастье. В этом хоре мы сами себе дирижёры, и только нам решать, какие ноты брать для достижения симфонии. От нашего выбора только она и зависит. Не стоит бояться брать новые ноты, которые до тебя никто не брал, и тогда, возможно, тебя ждёт награда.».
Где же был его настоящий хор? В той кафешке под полосатыми тентами в Берлине, на Кудам-штрассе, где они впервые познакомились с Мией? Он тогда сидел за столом и вот так же выстукивал. Её забавляло это тогда. Или в песках Сахеля с пустым автоматом и простреленной флягой? Странно, но тогда он ни разу не вспоминал её, уже вышедшую замуж за президента экологического стартапа «Solarlight» и забывшую, должно быть, его. А потом он вернулся к музыке, но и в ней он не мог найти покоя. Нечто сильное неумолимо и беспрестанно гнало его вперёд, к неизвестности. Право же, иногда роскошная жизнь не даёт нам задумываться о том, кем мы станем и что будем делать, когда всё потеряем.
Блондин смотрит на крупный циферблат часов Longines, специально выставленных здесь к вечеру – ещё один его постоянный спутник во всех концертах, и сравнивает со своими. Пора.
К нему подходит директор мероприятия и как-то по-особому вежливо просит его отправиться в гримёрную. До концерта меньше сорока пяти минут. Здесь ему подают крепкий зелёный чай – для успокоения сейчас, перед концертом, чтобы потом выпустить музыкального зверя, в один только ему известный момент. Блондин делает несколько глотков. Садится распеваться. Ему достаточно взять только пару «ДО», чтобы удостовериться в неизменном звучании. Пара автографов миленьким гримёршам, прибывшим сюда за лучшей долей с островов в Карибском море. Наконец, на несколько минут его оставляют одного, и он может лечь на кушетку, полузамкнув руки, и насладиться тишиной. 18:59. легкий стук в дверь и вкрадчивый голос приглашает его на сцену.
Он выходит. Громкие аплодисменты. Мерцающее шампанское и бриллианты на фоне чёрного неба. Почему-то слишком чёрного для этого времени. Его вдруг пугает это небо и поднявшийся лёгкий ветер. Но Мишель откидывает этот странный страх. Останавливается возле одиноко стоящего на сцене высокого кресла, ослепительно улыбается зрителям. Своим голосом он берёт первые аккорды, сразу растворяясь в музыке, позволяя ей течь сквозь себя. Как будто он сам был мелодией. Чистая музыка, без всего лишнего. Это был тот самый его феномен, которым так бравировали критики. О как он хотел, чтобы так говорили… Слова романса лились в зал:
С последней нотой композиции Голицын поднимает глаза и смотрит в зал. Он видит восторженные лица… И тут вдруг его взгляд цепляет взгляд сидящей в третьем ряду слева рыжеволосой девушки. Очень красивой, но печальной. Лицо её… Нет, этого не может быть. Она не может быть здесь… Он задумался только на секунду, но происходит невообразимое – он срывает последнюю ноту. Его мозг приходит в диссонанс, он начинает играть рвано и нечётко. Впрочем, кажется, публика этого не замечает. Только всё равно перед глазами лицо этой девушки, похожей на Мию.
Чтобы сосредоточиться, он смотрит вверх, в чёрное небо, которое стало ещё чернее. И в этот самый момент оно неожиданно озаряется яркой двойной вспышкой молнии. Мишель исполняет длинную партию, игнорируя нарастающий гул, шедший вроде как со стороны горы, но ноты словно застревают между струн. Неожиданно становится очень тихо. Зрители, официанты, охрана: все замерли в немом сомнении, куда обращать больше внимания – к сцене или к горе, откуда доносились мягкие удары.
В этой тишине угасла яркая вспышка, на секунду осветившая всех зрителей, словно прожектор. Затем поднялся тёплый пронзительный ветер, и было видно, как деревья в горах скрипели и трещали под его напором. Кормящиеся внизу голуби стайкой быстро унеслись прочь, Земля заходила ходуном. В наэлектризованном воздухе собиралось нечто грозное и стремительное.
А потом Мишель увидел ЭТО – надвигающееся, захватывающее всё больше пространства вокруг себя, тянущееся до самого неба грязно-чёрное торнадо. Теперь оглушительный рёв ветра смешался с криками отчаяния. Этот ветер был самым могучим, что когда-либо видел Мишель. Зрители с белыми от ужаса лицами повскакивали со своих мест и побежали в сторону дороги к своим автомобилям. Другие бежали на другую сторону долины, думая, что стихия не пойдёт в гору. Но было слишком поздно, стремительный ветер подхватывал и раскачивал людей, швыряя их, словно тряпичные куклы.