Andrey Vlasov – Первый диалог (страница 2)

– Я тоже так думал, – ответил Роман. – Правда. Просто… Это моя работа.

– Знаю, – вздохнул сын. – Пока.

Роман, будучи ошарашен таким разговором, подумал: «Позвонил, наехал, отчитал и все?» и поспешил из-за всех сил хоть как-то это все разбавить позитивом.

– Погоди! Хочешь, пришлю фотки с раскопок?

– Чего? – рассмеялся Витя. – С собой ты меня не берешь, зато решил показать фотографии? Чтобы подразнить?

Роман понял, что сын очередной раз прав, и почувствовал, как начал краснеть. «Какой же я все-таки баран», – подумал он про себя.

– Ладно, знаешь что? – попытался поправить ситуацию отец.

– Я, нарушая все правила, привезу тебе настоящий артефакт, и ты первым попробуешь разгадать, что это такое и для чего использовалось!

– Ладно, – ответил сын уже немного заинтересованно. – Только правда привези.

– Слушай, а может, когда вернусь, устроим дома мини-музей? – оживился Роман, чувствуя, что все-таки понял, как направить разговор в нужное русло. – Представляешь, как все удивятся!

– Да ты шутишь, – хмыкнул Витя.

– Нет! – еще больше воодушевился Роман. – Разгребем сарай, сделаем крутой частный музей. У тебя будет своя коллекция древних штуковин разных!

– Можно снимать оттуда влоги, да? – уже оживленно спросил сын.

– Конечно! – улыбнулся в трубку Роман.

Они еще поговорили о музее, их разговор становился все непринужденнее.

– Слушай, пап, а может, ты меня все-таки возьмешь на раскопки в следующем году? Помогать буду, обещаю!

Роман задумался.

– Знаешь что? – сказал он, но связь начинала барахлить все сильнее. – Может быть, в следующем году и возьму…

– Договорились! Ближе туда и обсудим, пока, связь начинает плохо работать.

– Пока, сын.

Роман опустил руку с телефоном, чувствуя, как на душе становится немного легче.

Елена, жена Романа, случайно услышала обрывки разговора Виктора с отцом. Стройная женщина 38 лет с мягкими чертами лица и проницательным взглядом голубых глаз стояла у окна в гостиной, крутя в руках фотоаппарат – ее верный спутник в моменты раздумий. Светлые волосы, собранные в аккуратную прическу, подчеркивали ее природную женственность и внутреннюю силу. Осанка прямая, движения плавные, улыбка искренняя – во всем ее облике читалось спокойствие и уверенность.

Когда сын, громко хлопнув дверью своей комнаты, прошел мимо, она заметила, как в его движениях читается та же уверенность, что есть в ней самой. Она невольно услышала фрагменты диалога с отцом – резкие слова, обиженные реплики эхом откликнулись в ее душе. Она понимала, что муж все-таки смог успокоить сына, но также осознавала правоту Виктора.

Страсть Романа к археологии и его одержимость новыми открытиями были столь же важной частью его существа, как дыхание. Елена знала это лучше других, прожив с ним бок о бок столько лет. Ее тонкое чувство юмора, приправленное щепоткой самоиронии, часто помогало сглаживать острые углы в их семье.

Немного помедлив, Елена постучала в дверь комнаты сына.

– Виктор, можно поговорить?

Тишина. Затем негромкое:

– Ага.

Елена осторожно приоткрыла дверь. Сын лежал на кровати, листая какую-то книгу, но было ясно, что мысли его витают далеко за пределами этой книги.

– Я слышала ваш разговор… – начала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– И что? – перебил Виктор. – Ты тоже скажешь, что это ничего такого, что он пропустит мой день рождения?

Елена вздохнула, присаживаясь на краешек кровати.

– Нет, сынок. Я понимаю тебя, но не нужно так давить на него. Будут еще праздники, и по приезду, я уверена, мы хорошо отметим.

Виктор молчал, глядя в сторону.

– Витя, послушай… – Елена мягко положила руку на плечо сына. – Для папы это не просто работа. Это его призвание. То, без чего он не может жить. Но это не значит, что он забывает о нас.

– Но он иногда ведет себя так, будто его работа важнее семьи!

В голосе сына прозвучала горечь.

Елена помолчала, подбирая слова.

– Нет, мы для него важнее всего на свете. Просто… Иногда люди так увлекаются своим делом, что забывают обо всем вокруг. И это не плохо. Это значит, что они нашли свое настоящие призвание. Но они не перестают любить.

– Да ладно, я понимаю все, я уже не карапуз, – неожиданно улыбнулся Виктор, успокаивая мать. – Просто был уверен, что он успеет до моего юбилея. Все-таки это мой первый взрослый юбилей, как я считаю. Немного, конечно, раздосадован, но он обещал мне привезти какую-то находку, и я буду одним из первых, кто попробует понять, что это и для чего использовалось. Это уже немного все меняет.

Елена слушала сына, который совсем недавно был еще малышом, и ее завораживало, как он все чаще размышляет как взрослый, рассудительный человек.

Глава 2

Девять трупов, двое из которых поневоле сыграли ключевую роль в этой истории. Цифра повисла в воздухе, на кончике языка ощущался металлический привкус.

Следователь Юрий замер у двери камеры допроса, собираясь с духом перед встречей с «Грибником».

Маньяк получил свое прозвище не за любовь к тихой охоте. Его кровавый след тянулся через глухие леса и окраины поселков – места, куда после заката не совался даже самый отчаянный. Рядом с ним всегда была псина – здоровенная тварь в наморднике, который он сдергивал одним движением.

Его почерк был прост, как удар кувалды. Он появлялся на окраинах, когда солнце играло в прятки с горизонтом. Подходил к одиноким путникам с легендой о севшем телефоне. Фургон ждал неподалеку, словно голодный хищник. Жертвы исчезали в его чреве, а следы множились, петляя по округе. Нож или удавка – для него не имело значения. Важен был лишь результат.

Юрий сжал руку в кулак, пытаясь унять дрожь. Хронический стресс оставил свой след. Ему было всего сорок восемь лет, но выглядел он на все шестьдесят. Усталый взгляд зеленых глаз, неестественно пепельные волосы, каменное лицо со шрамом над глазом, мощный подбородок, немного выпирающий вперед. Мужчина был среднего роста, но сутулость от постоянного переутомления делала его ниже.

Толкнув дверь, он шагнул в камеру. Перед ним сидел тощий долговязый тип с хипстерской прической, которая смотрелась нелепо.

– Ну что, Антоша? Готов к славе? Месяц остался, и я очень надеюсь, адские котлы прогрели, – Юрий швырнул папку на стол, заставив маньяка дернуться.

– Мораторий отменили специально для меня! – Грибник выгнулся в кресле, словно кот на солнце. – Я войду в историю, стану легендой, Первый за много лет!

– Легендой вонючего сортира если только, – Юрий плюхнулся напротив, впиваясь взглядом в прыгающий кадык маньяка. – Ты – мусор. Через тридцать дней тебя забудут.

– А куда ты войдешь, Юрец? – Антон издал нервный смешок.

– Тщеславие – самый любимый грех дьявола, – процедил Юрий сквозь зубы. – Никуда ты не войдешь.

– Уверен? – Грибник оскалился.

– Уверен, – твердо ответил Юрий.

Маньяк расхохотался, его смех звучал истерично и сопровождался жуткими гримасами.

– Мы оба знаем, что меня запомнят, как запомнили Чикатило или Пичушкина. Такие, как я, притягивают людей, особенно будущих ментов и юристов. Мы для них – ценный материал.

Грибник был прав, и это бесило Юрия. Все эти фильмы про маньяков, их романтизация в подростковой среде – все это вызывало у следователя сильное отторжение. Он молча наблюдал за тем, как подонок упивается собственной, как ему кажется, уникальностью.

– Как бы это противно ни звучало, но ты мелковат для тех, кого только что назвал, просто, так скажем, удачно попал в нерв, отмена моратория и так уже давно обсуждалась, поэтому заткнись уже или отделаю как в тот раз, когда ты чуть не подох.

Грибник замолк.

– Зачем ты меня звал?

– О-о-о, да ты тогда прямо нежен был! – Антон выдавил кривую усмешку, но его пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. Голос предательски дрогнул. – Спасибо, конечно…

Юрий заметил, как немного затряслись его руки – при всей браваде страх все же брал свое. Маньяк пытался казаться равнодушным, но угроза явно достигла цели.

Следователь мельком подумал о том, что перед ним – не просто убийца, а человек с явными психическими отклонениями. Но система была неумолима, экспертиза на скорую руку признала его вменяемым, а значит, путь в психиатрическую больницу для него закрыт, только камера смертников. Юрий испытывал по этому поводу неприкрытую радость.

– Ты тут надзирателям мозги пудришь, что есть еще жертвы, вот карта, покажи.