Андрей Ведяев – Незримый фронт. Сага о разведчиках (страница 50)
— Мне кажется, что все это свидетельствует о высочайшем уровне Берии в подборе кадров.
— Безусловно. Причем в очень сжатые сроки. Например, Фитин стал руководителем разведки, не проработав в ней и года. То же самое отец — за год он вырос до резидента. А Лягин, Квасников, Молодцов, Кузнецов, Кудря? Все это попадания в «десятку».
— Кроме того, мне бы хотелось выделить в судьбе Вашего отца тот факт, что он причастен к подвигу 26 Бакинских комиссаров. И пусть сейчас известно, что среди расстрелянных не все были комиссарами, что туда попали и их охранники — но это яркая страница нашей истории, так же, как и подвиг 28 Панфиловцев. Вспоминал ли Михаил Матвеевич об этом в разговорах с Вами?
— Да, на него огромное впечатление произвела личность Джапаридзе. Отец обращал мое внимание на отношение Джапаридзе к людям, с которыми тот работал. Он ощущал свою ответственность перед ними и заботился об их судьбе. Если бы Джапаридзе не приказал ему бежать с парохода и забрать товарищей, то они оказались бы среди расстрелянных. И отец на всю жизнь запомнил, что в юности ему спас жизнь человек, который был его руководителем. Это был урок, как нужно относиться к своим помощникам. И отец так же относился к тем, с кем работал. Он гордился не тем, что он добыл какие-то секреты, а тем, что он никого не потерял. Отца даже раздражало слово «агент». Он говорил: «Ну, какой агент? Помощник». Понятие «агент» применимо к деловым отношениям, к которым работа чекиста не сводится. Чекиста отличает забота о своих помощниках.
— И в продолжение темы формирования личности разведчика. В своей книге Вы пишете, что когда Михаил Матвеевич пришел в разведку, его готовил Сергей Михайлович. Возможно, это Шпигельглас. В какой-то момент Сергей Михайлович произносит потрясающие слова о сути работы разведчика. Вот они: «…Разведка — это образ жизни, образ мышления, в конце концов — судьба. Прикажут — и вы забудете своё имя, станете другим человеком. Встретите старого товарища и скажете ему: “Извините, мы с вами незнакомы”. Захотите жениться и будете долго ждать разрешения, но не факт, что получите. А может быть, вам назначат жену. Иногда вы будете замечать, что за вами следят (я имею в виду не за кордоном, а здесь, в Москве)… У вас будет мало друзей, гораздо меньше, чем вам бы хотелось. У вас будут проблемы с родственниками, которые знакомятся, женятся, живут и работают так, как сами считают нужным. Кстати, они не будут знать точно, где вы работаете. А тех, кто будет знать, вы сами перечислите, и их список будет в вашем личном деле. Разумеется, они будут под особым присмотром. Вы перестанете верить даже близким людям и будете обижать их подозрительностью просто автоматически, по профессиональной привычке. Вы будете проверять и перепроверять всё, забыв, что такое верить. И всё это только для того, чтобы однажды, ну, может быть, дважды добыть действительно важные сведения, которые в трудную минуту помогут нашей стране. О судьбе других ваших сообщений вы сможете только догадываться. Вы будете уезжать на годы и, возвращаясь, не узнавать своей страны. Те, кто был младше по званию, за это время станут начальниками и будут снисходительно похлопывать вас по плечу. Вы увидите, что вас награждают, но не доверяют. Вы столкнётесь и с героизмом, и с подлостью, и с предательством. А когда действительно наберётесь большого опыта и захотите отдать свои знания государству, окажется, что вы государству не нужны. Впрочем, не стоит забегать так далеко вперед. Мы долго не живем…»
— Заканчивая школу я как-то завел с ним разговор о будущей работе и прямо сказал, что хотел бы пойти по его стопам. Он посадил меня перед собой и завел разговор, фрагмент которого я изложил в книге практически дословно. Только он называл меня на ты, а не на вы. Просто в книге я вложил их в уста Сергея Михайловича, о котором отец упоминал, не называя фамилии. Эти слова отец сказал мне. Видимо, так же честно он обращался и к своим помощникам. Недавно на меня вышел венгр, сын супружеской четы, которая в свое время в Турции помогла отцу раскрыть сепаратные переговоры Венгрии о выходе из войны. Когда его мать умирала, она оставила сыну записку со словами: «Миша Бакланов». И добавила — это единственный человек, которому можно доверять. И лишь гораздо позднее он натолкнулся в интернете на фрагмент моей книжки и понял, что Бакланов — это Михаил Матвеевич Батурин, советский разведчик.
— А насколько серьезными были эти переговоры венгров с англичанами?
— Очень серьезными. Не менее серьезными, чем те, которые вел в Швейцарии Даллес. К тому же турецкая дипломатия отличалась высочайшим уровнем. У меня осталась масса материала после публикации первой книги, и я сейчас заканчиваю вторую под названием «Анкара-1942».
— Ну и в заключение интересно было бы услышать о причинах, побудивших Михаила Матвеевича уйти из разведки, можно сказать, в расцвете карьеры. Что он сам об этом говорил? Здесь мы очевидно вновь возвращаемся к теме Берии — ведь Ваш отец был из его команды, как и Эйтингон, Судоплатов, Мордвинов, Воскресенская, Зарубины, Серебрянский, Фитин и остальные, репрессированные или уволенные.
— Я хочу отметить, что при Берии отец в Москве работал недолго. Накануне войны он быстро уехал за кордон. Вернулся только в 1947 году и через некоторое время его перевели в нелегальную разведку. Именно он готовил супругов Филоненко. И, как я понимаю, сам он тоже хотел уехать нелегалом. Об этом мне уже рассказывала мама, что он и ее хотел сделать нелегалом, чтобы поехать вместе. И если бы отцу не сказали, что на него готовят материал, то, возможно, они бы куда-то уехали, и моя судьба была бы тоже другой. Дело в том, что когда он несколько лет поработал здесь, в стране, то понял, что ему совсем не нравится то, что происходит. И еще меньше ему нравится, что его когда-нибудь посчитают причастным к этому. Ведь политическая борьба обострялась, вперед вырывался украинский клан Хрущёва. Вначале отец хотел уехать, чтобы все это переждать за кордоном, занимаясь оперативной работой. Когда это не получилось, он имитировал травму ноги и какое-то время ходил с палочкой. Я сам читал в его личном деле рапорт, в котором он просился в отставку по состоянию здоровья. А врач заключает, что отец совершенно здоров и просто не хочет выполнять работу — это я тоже прочитал в деле. Это интерпретировали так — и это тоже есть в документах — что он не хочет делиться с молодыми сотрудниками своим богатейшим опытом. А у меня было ощущение, что он просто не хотел ввязывать молодых сотрудников в дела, которые им бы потом повредили. Друг отца, контр-адмирал Родионов, работавший с ним в Турции по линии ГРУ, сказал ему: «Уезжал бы ты, Миша, в командировку. Для нынешних мы — динозавры и здесь уже никому не нужны…»
Но проходят годы, и такие вот «динозавры» становятся легендой, наполняя сердца новых поколений жаждой неизведанного и романтикой борьбы. Ведь «бойцов не редеет строй — должен и сын героем стать, если отец герой». Призванием Юрия Михайловича Батурина стал космос. Я не знаю, увез ли он с собой на космодром ордена отца, как об этом пела Майя Кристалинская, но семейные традиции он не только продолжил, но и приумножил. И возможно, именно из космоса ему по-новому открылся путь семьи Батуриных, начавшийся в далекие двадцатые годы там, где «качаясь, бегут валы от Баку до Махачкалы».
Адъютант дьявола
Размышляя об избитом понятии «национальная идея», нашедшем свое воплощение в девизе «За Веру, Царя и Отечество», я вдруг остро ощутил, что в советское время чаще говорили не об «Отечестве», а о «Родине». Лозунг «За Родину! За Сталина!» звучал на фронтах Великой Отечественной войны, с ним шли в бой — и не случайно с вершины Мамаева кургана своих сынов призывает Родина-мать. Дело в том, что слово «Родина», имеющее тот же корень, что и «народ», есть только в русском языке. «Отечество» же как земля отцов присутствует и в других языках: например, в немецком это «фатерлянд» (от нем. Vater — отец), в украинском «батьківщина» (от укр. батько). Но вот «Родина» как общность породнившихся людей есть только в русском — даже английское «motherland» не несет этого глубокого смысла. Но новой российской, как и прежней, царской, власти вовсе не нужно, чтобы народ поднимался на свою защиту. Поэтому в лексиконе «россиян» на смену Дню Красной Армии и Флота (в 1946–1993 годах День Советской армии и Военно-морского флота) пришел День защитника Отечества. Отсюда появилось представление о патриотизме как о чувстве любви к своему Отечеству и его элите, что таким образом ставит знак равенства между патриотизмом и национализмом.
На самом деле патриотизм воплощается в преданности и верности советской Родине, с которой человека могут связывать не только кровные, но и духовные узы — с которой можно «породниться». Поэтому в сознании советского народа патриотизм означал преданность всему содружеству социалистических стран и органически включал в себя солидарность с трудящимися всего мира. Высшим проявлением патриотизма является готовность пожертвовать собой ради общего дела по защите завоеваний трудящегося народа там, где им угрожает опасность. Классическим примером является гражданская война в Испании, выполнение интернационального долга в Афганистане, а в наше время — на Донбассе, в Сирии или Сербии. Величайшие разведчики, такие как Рихард Зорге и Ким Филби, отрекались от своего реакционного отечества, чтобы обрести подлинную Родину. Поэтому они не предатели, а патриоты, которые, говоря образно, «родились заново», породнились со страной, выражающей интересы угнетенного человечества и на деле реализующей принципы социальной справедливости.