Андрей Важенин – Такой, какой я есть (страница 36)

Ирландия и алкоголь

Я уже упоминал, что нынешние ирландцы представляются потомками люмпенизированных слуг викингов, поэтому отличаются сварливостью, скандальностью и большие, по сути, выпивохи. Особенно отличаются этим северные ирландцы. Говорят, что когда северный ирландец появляется в пабе даже в Ирландии, вокруг него образуется некий вакуум, потому что ссора может возникнуть на пустом месте. «Ах, ты на меня посмотрел, это потому что я ирландец. Ах, ты на меня не смотришь, это потому что я из Северной Ирландии». И так далее. Своеобразный народец. Местная культура — это культура или бескультурье пития. Громадное количество висковарен, громадное количество пива, причем крепкого, королем которого является, безусловно, Guinness. До нулевых годов в ирландских барах не подавали никакой закуски, потому что гробить градус закуской — это вообще кощунственно с точки зрения нормального ирландца. Лакернуть виски Guinness — это нормально. И только в нулевые годы с появлением более-менее приличного потока туристов в качестве уступки европейцам ирландцы поступились принципами и в пабах стали присутствовать орешки и чипсы. Ни о какой другой еде речь, в принципе, не идет. Но если говорить о нравственных устоях, в Ирландии в маленьком городке (не помню сейчас название города, но это на западном побережье, то есть глухомань) есть очень известный паб, построенный еще в средние века в качестве награды палачу, который отрубил голову при Кромвеле английскому королю. Несмотря на нелюбовь британцев к тому самодержавию и той королевской семье и революционный экстремизм, ни один город, кроме вот этой глухомани, где о короле английском не слышали, не позволил построить за казенный счет в качестве обещанной награды паб в награду палачу, который отрубил голову королю. Вот такой интересный нюансик. Но паб до сих пор существует, благоденствует, хотя поток клиентов и не велик, но он есть. И каждый турист, приезжающий в этот город, посещает паб и мотает на ус вот эту поучительную историю, что не за всякий поступок следует награда. А если награда официальная следует, то не всегда соотечественники примут ее и тебя в свой круг.

Только в Ирландии и у нас можно видеть картину, когда утром перед началом рабочего дня несколько мужиков выходят из магазина и из горлышка распивают бутылочку крепкого, у нас — водки, у них — виски. После это преспокойно отправляются на работу. Совершенно нормальным у ирландцев считается в четверг начинать готовиться к выходным. Если ты в пятницу опаздываешь на работу, приходишь с похмелья и говоришь, что я вчера готовился к выходным, это воспринимается нормально. Так же, как ничего страшного опоздать в понедельник, сказать, что был с похмелья, нужно было немного полечиться. Если у нас считается, что русский народный праздник «пятница вечер» празднуется два дня, то ирландцы в этом плане нас очень здорово переплюнули.

Юрюзань

Очень люблю горнозаводскую зону, эту цитадель российской промышленной цивилизации. Люблю там бывать. Благо, жизнь тому способствовала. Родители мои после института в течение положенного срока работали врачами в городе Юрюзани. Это маленький городок на самом вершине хребта, весьма далекий от Челябинска, больше 200 км. Фактически моногород вокруг некого оборонного завода. И в детском возрасте меня туда привозили. Мне казалось, это вообще край света. Мне было, наверное, года 3–4. Воспоминания, которые остались, достаточно яркие, хоть и мало соответствуют действительной географии и реалиям, как потом убедился. Это громадная речка и далеко, очень высоко над ней мост. Речка Юрюзань действительно приличная, но мост не такой большой, глубина ущелья не такая уж огромная.

Коза, которая во дворе больницы, где работали родители, съела у меня из рук слойку. Была такая очень вкусная булочка, посыпанная сахарной пудрой. Пока мама перед уходом домой чем-то занималась в больнице, я стоял, ко мне подошла коза и у городского мальчика прямо из рук слойку эту слопала. А у меня не хватило смелости отнять или вообще что-то этому животному сделать. С одной стороны, я робел, с другой стороны, боялся. Я как сейчас помню, стою, плачу от обиды, от досады, от страха, а коза спокойно у меня из рук уминает слойку, губами сдвигает мои пальцы, чтобы съесть ее всю до остатка.

Еще был буфет около Юрюзанской ГРЭС — такой маленькой электростанции, где подавали изумительно вкусную газированную воду какого-то жутко красного цвета. Химии, наверное, в ней было много, потому что я однажды опрокинул стакан. Представьте себе, тогда еще в буфетах на столах были льняные накрахмаленные скатерти. Вот я разлил — осталось громадное красное пятно. Но мне это было прощено, потому что, во-первых, я — сын врачей, во-вторых, я был балясником. «Балясник» — это чисто уральское слово, то есть говорун, болтун. Может быть, частично это и сейчас осталось. Но слово мне запомнилось и мне оно нравится.

Так вот, второе появление было уже достаточно взрослым человеком после 5-го курса, когда мы проходили врачебную практику. Сейчас это проходит немножко не так. Наша группа студентов приехала в Юрюзань для работы всерьез. Был цикл хирургии, цикл акушерства и гинекологии, цикл терапии. Терапию мы скостили, остались в хирургическом отделении. Надо сказать, что тогда в глубинке было достаточно много врачей действительно грамотных. Это не земские врачи, это советские врачи, которые в глубинке делали большие операции, занимались лечением серьезных пациентов, и у них очень много было чему поучиться. Сейчас, к сожалению, это ушло. Понятно, что появление молодежи, мальчиков и девочек, внесло оживление во врачебный коллектив, где в основном тоже были очень молодые люди. С нами занимались, мы дежурили. На выходные нас отпускали в окрестности, вручив палатки и другой туристический инвентарь, который был у докторов, говорили нам, что мы должны не только поучиться, но и поглядеть. Мы изрядно эффективно использовали эти моменты, многие из которых до сих пор в памяти, в частности, ночевка на горе около радиорелейной вышки, куда мы добрались только к вечеру, страшно усталые, а утром, проснувшись, можно было просто лечь на живот и есть, не поднимаясь, чернику прямо с земли, которая, как выяснилось, плотным ковром покрывала всю вершину горы. А внизу с одной стороны город Юрюзань, а с другой стороны город Златоуст-36, ныне Трехгорный, тогда его как бы вообще в природе не существовало. Но вот он был, есть, мы его видели. В последующем пришлось там побывать, и неоднократно, но это было уже не так романтично, как тогда.

И увидели мы некоторые обычаи земской провинциальной больницы, о которых хочется рассказать. Нам сразу показали ящик в письменном столе, куда нужно складывать неправильно оформленные истории болезни. Ящик представлял собой обычный ящик, в котором лежали истории болезни, недописанные или по дежурству, или еще при каких-то обстоятельствах. Сверху стояла большая жестяная коробка из-под конфет, заполненная совершенно мерзкими бычками, разложившимися объедками конфет и всякой прочей дрянью. Для чего это делалось? Когда начмед, тоже очень милая доктор, поднималась и ругалась, что не сданы истории, заведующий говорил, что вот они, в столе, возьми, пожалуйста. Она открывала ящик, видела коробку, с криком захлопывала его и убегала с руганью. Но это была хорошая игра. В итоге истории писались, заполнялись и все шло своим чередом.

Был в больнице штат санитарок, которые всю жизнь проработали санитарками, нянечками, ничуть от этого не комплексовали, это была уважаемая, серьезная работа. Они знали вкусы врачей и без какого-то унижения для себя старались докторам помочь и угодить. Утром, когда мы после 5-минутки собирались, появлялась санитарка, которая одному доктору несла свежее молочко с пенкой, которое кто-то из сотрудников привез от коровы. Для заведующего отделением приносили буханку хлеба, специально поджаренную в духовку, обрезались корки. Что-то типа нынешних тостов. Мякиш шел в дело — для рыбалки. Естественно, были такие ритуальные действия, как отмечание первой операции на рентгеновском столе с различными домашними вареньями, соленьями. Но должен сказать, что это не переходило за рамки, нисколько не мешало работе. История, которая, может быть, ярче всего запомнилась. В середине практики, уже соскучившись, приехал к нам один наш общий товарищ, который был студентом политехнического института. Выходные он очень весело провел с нами. В понедельник нам не хотелось оставлять его одного в общаге, да и что там делать. И он пошел с нами. Мы пошли на новый цикл, где нас еще не знали. Цикл акушерства. Барышни-акушеры и гинекологи, как правило, учащиеся лучше хирургов и терапевтов, очень старательные, очень любознательные, с радостью встретили нас. А девчонки были год-два после выпуска. Нас перехватила сначала акушер-гинеколог, усадила: «Мальчики, сейчас будем смотреть женщин. Давай ты смотри, давай ты смотри». Видим, наш Серега немеет, бледнеет, ноги под стул заталкивает. «Ой, Сережа, вы, наверное, троечник. Вам неинтересно? Вы ни одной женщины не посмотрели. Вот сейчас следующая женщина будет ваша». Видим, Серега сейчас или грохнется под стул, или нужно что-то делать. Что делать, мы не знаем. Сознаваться ни в коем случае нельзя. Но тут в кабинет заскакивает педиатрия, такая же молодая и активная: «Ой, мальчики, хорошо, что пришли. Пойдемте курировать новорожденных. Кто хочет? Кто любит детишек?» Серега, как пружина, вскочил: «Я! Я хочу! Я люблю детей!» «Ну, Сережа, пойдемте». Вот так Сережа был спасен от ведения гинекологического приема в городе Юрюзани.