Андрей Важенин – Такой, какой я есть (страница 38)

Середина 2000-х годов, даже начало 2000-х годов ознаменовались тем, что в нашем лексиконе появился термин «ПЭТ». Тогда в стране мало кто об этом слышал. Радионуклидная терапия, радионуклидная диагностика — казалось, что это не для нас, это удел крупных НИИ. Но постепенно руководство проникалось этими проектами и удалось их реализовать. Так ПЭТ начался в начале 2000-х годов с американской программой ядерных городов, когда, как говорит наш Президент, наши партнеры решили придумать нечто и отвлечь оборонщиков, оружейников от основной тематики. Мы предложили проект создания ПЭТ-центра на Урале по расчлененной схеме, а именно размещение производства радионуклидов в Снежинске, а клиническую часть — у нас в диспансере. Мы защитили эту программу в Министерстве энергетики США. Была действительно серьезная экспертиза и серьезная конкуренция, мы наработали опыт с очень серьезными партнерами как у нас в стране, так и за рубежом. Был готов проект центра. Но затем изменилась политическая ситуация, политическая конъюнктура, и проект был на некоторое время остановлен. Потом, уже в 2008 году, он был возобновлен и очень быстро благодаря усилиям Петра Ивановича Сумина доведен до фазы завершения. Примерно тогда же в Шрифпорте в начале 2000-х годов родились и другие проекы… Шрифпорт — это небольшой городок Луизиане, в некоторой степени аналог Челябинска-70. В 1950-1960-1970-е годы там активно добывалась нефть, и деньги лились также рекой. Но потом американцы решили заморозить свои нефтяные запасы, и возник вопрос, а что делать с городом. Власти нашли решение, создав очень мощный Центр биомедицинских технологий. Именно там мы увидели прообраз того, что сейчас называется «Кибернож». В 2009 году зашли разговоры о «Киберноже». В 2010 году мы его монтировали. Это был колоссальный рывок, так же, как и Федеральная программа онкологии, куда мы вошли первыми и первыми получили статус Окружного онкологического диспансера. Обидно, правда, что федеральный Минздрав за исключением освоения выделенных денег всю остальную часть проекта, а именно создание принципиально новой структуры онкологической помощи, не реализовал, списал, видимо, или за непониманием, или за ненадобностью. И вот эти вещи радуют глаз, они создали совершенно новые возможности как для пациентов, так и для врачей-онкологов, что тоже важно.

Хочу отметить, что во время работы со специалистами из «Росатома», бывший Минсредмаш, не встречалось ни одного прилипалы, кои нередки во врачебной среде. Есть категория людей, есть человек, который некоторое время был рядом со мной, который как только чует запах свежего проекта, свежих вложений, перспективы, приходит, очень ярко и красочно рассказывает о перспективах. Цикл активности у этого человека был 4–5 лет. Потом, когда приходило время говорить о свершениях, о реалиях, о результатах, надевалась маска обиженного, недооцененного, человек со скандалом исчезал, уходил в другое место, где запахло опять же чем-то вкусным. В течение жизни он проделывал несколько таких циклов, и диспансер был этапом для него. К счастью, к нашему атомному проекту он не имел отношения, удалось его от этого отстранить и не допустить.

Вторая сложность — это люди, которые абсолютно не понимали, зачем это и как, за счет примитивизма сознания, примитивизма взглядов, которые в медицине видят только коммерцию и ничего, кроме этого. Понятно, что общение с этими людьми, противодействие им потребовало довольно больших расходов как времени, так и психической энергии. Но, тем не менее, горжусь тем, что ядерная медицина стала моей основной научной темой, основной специальностью, по этому поводу защищен ряд интересных диссертаций, изданы две интересные солидные монографии, которыми я горжусь и которые ставлю в первый ряд своих успехов. В общем, судьба подарила очень интересное дело, которым продолжаю заниматься, и думаю, что основные наши успехи еще впереди.

Лаврентий Палыч Берия

Сегодня праздник у ребят — у нашей пионерии!

Сегодня в гости к нам пришел Лаврентий Павлович Берия!

Он нам всем расскажет, если мы попросим,

Про ядро урана-238.

Колхоз

Безусловно, молодость окрашивает абсолютно любые события в яркие эмоциональные краски, потому что это молодость. Много было сказано в свое время негатива про советскую систему образования, про сельхозработы, но у меня пребывание в колхозе в годы института и позже вызывает самые позитивные воспоминания наперекор псевдоинтеллигентному общественному мнению. Достаточно мудро было первокурсников после марафона выпускных, вступительных экзаменов отправить для прочистки мозгов на сельхозработы. Я как-то подсчитал, за это лето, когда мы сдавали выпускные экзамены… было 12 экзаменов, плюс 4 вступительных, каждый экзамен проходил в среднем раз в 2 недели. Причем носил, безусловно, судьбоносный характер. Так же, как в школе, они всерьез влияли на средний балл, точно так же на вступительных экзаменах каждый балл был действительно золотым. И не очухавшись от этого напряжения, мы оказались в абсолютно непривычной среде, в колхозе, в пионерлагере «Чайка», который был мало приспособлен для человеческой жизни. Пока было тепло, еще туда-сюда. Умывание на улице, фанерные домики. Своеобразная достаточно еда утром в столовой. Но, наверное, это то, что и было нужно в то время нам всем. Надо сказать, что все, кто оказался в колхозе из наших двух групп 107-й и 108-й, мы так и остались достаточно близки в течение всех институтских шести лет и последующих уже страшно подумать скольких в практической работе. Ребята, которые в колхоз не поехали, они были ничем не хуже нас, но настолько близкими они нам не стали. Причем даже те, кто побывал в колхозе недолго, буквально недели полторы, потом по болезни, по всяким другим причинам исчез, они все равно остались нашими. Совершенно четко выделялись парни, которые вернулись из армии. Большая закалка, приспособленность к такой жизни. Надо сказать, что подобное мы наблюдали потом в военных лагерях на пятом курсе. И было достаточно смешно смотреть на ситуацию, когда мы все были студентами, к 5-му курсу уже нарисовались, у каждого был понятен его потенциал. И мы оказались всего на месяц в лагерях, и отличало нас, что у кого-то лычек не было, у кого-то лычки были. Сработали инстинкты, и часть пацанов наших же, которые имели лычки, в этот месяц начали всерьез ими пользоваться. Увы, то ли это наша национальная особенность, то ли это недостатки интеллекта отдельных людей, но вот эта особенность, когда даже на короткое время появляется возможность командовать, люди не всегда способны воздержаться от этого искушения. Вернемся, тем не менее, к колхозу на первом курсе. Надо сказать, что развлечения были незамысловатые, их, точнее, вообще не было. Подъем очень рано утром, построение, вывоз на раздолбанных автобусах в поле, отмеренная борозда, и кидай-таскай. Но тогда я, честно говоря, не помню, родилась карточная игра под названием «Гамадрила», причем отыгранные карты сбрасывались в профунду — такой рукав от куртки, то есть в переводе с латыни «профунда» — это глубина, углубление. Все это осталось вместе с нами.

Более того, даже те личные отношения, которые появлялись в колхозе, они тоже сохранились очень надолго. По крайней мере, у меня это имело место быть. Девушка, которая обратила на меня внимание в колхозе, с ней связи не потерялись в течение всех лет института, хотя не сложилось в личном плане, так получилось… Все складывалось, но в итоге не сложилось, к сожалению, к счастью, но есть так, как есть. Но мы сохранили эти добрые отношения и до сих пор испытываем удовольствие от встреч. Спасибо — всему основой, конечно, колхоз. Когда начались холода, температура стала подходить к минусу, ситуация стала еще жестче. Но после колхоза я не испытываю такого кайфа по возвращении домой, который был испытан тогда. Теплая квартира, горячая вода, вкусная еда. Наверное, можно понять нынешние увлечения западноевропейских бюргеров, среди которых достаточно популярны туры на три недели, на месяц в такие абстрактные лагеря — нечто среднее между СС и сталинскими, где состоятельный человек, которому наскучили жизнь в цивилизованном обществе, хорошая еда, хорошая машина, квартира, комфорт, покупает тур, приходит, его переодевают в робу, селят в барак человек на 40–50, дают в руки тачку, и он в течение этих недель питается отвратительной похлебкой, таскает, возит грунт, камни какие-то. За нарушение и провинности могут посадить в карцер. Речь не идет, конечно, о серьезных физических наказаниях. Но говорят, что когда бюргер возвращается из этого тура, мозги прочищаются, он начинает наслаждаться квартирой, едой, работой, машиной и прочими благами цивилизации.

Но первый курс — это прочистка мозгов. В последующем в колхозе приходилось бывать. А нашему курсу повезло. Мы сполна как бы это хлебнули и на более младших курсах, и на 5-6-х. Но на 5-6-х курсах это было скорее уже некое развлечение. Утром мы приезжали на электричке, выстраивались, получали объем работы, более-менее ее делали. В обед обедали, отдыхали. Вечером ехали на электричке домой в домашние условия. Молодняк, конечно, оставался в поле и в лагерях, что вызывало наше естественное одобрение, повторяю, дедовщину никто не отменял в медицине: вот мы попахали и вы попашите. И тогда же мы поняли вкус, было великолепное блюдо — печеная картошка. Причем по своеобразному варварскому рецепту набиралось ведро картошки, ведро переворачивалось вверх дном, вокруг ведра раскладывался костер не очень сильный, и в течение минут 40, часа внутри ведра картошка изумительным образом запекалась, не было прилипшей золы, углей. Ничего вкуснее я ни до, ни после не ел. Но надо сказать, что ведро после этого никуда не было годно. Но кто в те годы с этим считался.