Андрей Умин – Киберрайх (страница 8)

Всем известен образ роковой соблазнительницы, красивой девушки, от которой невозможно оторвать глаз, которой безропотно поклоняются и жертвуют всем ради нее. Несмотря на то, что в жизни в равной степени представлены оба пола, мужской и женский, такой ярлык пристал именно к женщинам – из-за хитрости и беспринципности некоторых из них. Но красивыми бывают и юноши. Галуа в полной мере можно было назвать привлекательным и элегантным, словно сошедшим со страниц модного парижского revue. Его прямые, словно отточенные скульптором черты лица гармонировали с волнистыми, небрежно уложенными волосами. Это был тот самый случай, когда напускная небрежность во внешнем виде привлекала гораздо сильнее дотошной ухоженности во всем. Он был, что называется, живым молодым человеком, со взглядом Джоконды – уверенным и загадочным, ясным и проницательным, ведь помимо внешней привлекательности юноша имел внутренний шарм, который только усиливался его выдающимся интеллектом.

Такие вот прекрасные вводные данные и такая трагичная судьба. Но жизнь ведь всегда дает второй шанс, ведь так? В его случае третий… или уже четвертый, смотря как считать. Этой весной Эварист познакомился с медсестрой Стефани Дюмотель. Красотка из уже описанной выше касты сердцеедок пленила его душу, вынудила на время забросить алгебру, но вместе с этим вдохнула в него новую энергию. К сожалению, как часто случается, двадцатилетние не могут совладать с этой великой силой, и хорошо, если не расшибаются вдребезги, ведь иным везет и того меньше.

Сообразно всем прошлым событиям в жизни Галуа эта любовь тоже оказалась трагичной. Девушка его не только бросила, но и унизила. Просто потому, что могла. Такое вот удивительное создание.

Более того, мадемуазель Стефани оказалось недостаточно растоптанного сердца Галуа, и она столкнула его с неодолимой силой в лице компании роялистов. Опять-таки потому, что могла. Негодяи спровоцировали дуэль и 30 мая встретились с ним на берегу пруда, под тенью парижских вязов, согревающихся в последних лучах заката. Заходило одно солнце, и вслед за ним готовилось зайти второе. Галуа был обречен. Грохот выстрела нарушил покой местных птиц, и они с недовольством полетели на север в надежде найти более тихое место для сна. Пуля 12-го калибра пробила левый бок Эвариста. Проходя навылет, она задела крупную вену. Перед дуэлью юноша предусмотрительно снял сюртук, чтобы младшему брату досталось хоть какое-то наследство, поэтому поток крови на белой сорочке был заметен издалека, прямо как извержение Везувия, которое в те же дни писал Карл Брюллов.

Прощальные лучи солнца осветили побагровевшую одежду юноши, прежде чем он упал. Обидчики бросили его обмякшее тело в сторону, чтобы не так бросалось в глаза с дороги, и, насвистывая песнь про короля, удалились в закат. Через какое-то время они погибнут всё из-за той же Стефани Дюмотель, но это уже совсем другая история.

Пройди пуля в двух сантиметрах правее, она разорвала бы кишечник и идущую возле него артерию, но все обошлось. Она лишь задела брюшные органы и повредила селезенку. На земле возле юноши стремительно увеличивалась липкая черная лужица. Шоковое состояние не позволило ему двигаться, а вскоре он провалился в забытье из-за потери крови. К счастью, она исполнила свою биологическую задачу и закрыла прореху в вене, состояние немного стабилизировалось. Это помогло юноше дожить до утра, когда его и нашел местный фермер.

Галуа доставили в госпиталь Бруссе на юге Парижа, зашили рану, перевязали и целый день отпаивали водой и медицинскими снадобьями. Он прошел по лезвию бритвы, заглянул в глаза смерти, балансируя на самой грани, но несколько капель крови на спасительной чаше весов перевесили все потери, и через пару дней юноша выкарабкался. Уже через неделю он мог вставать, хотя у него и был постельный режим. Его отпустили домой, в семейную квартиру на улице Бернарден почти в самом центре Парижа.

Мать обняла своего самого любимого в жизни революционера и не могла сдержать слез.

– Все хорошо, maman, – кротко сказал Галуа. – Впервые в жизни мне повезло.

Неудачи в любви и смерти слегка отрезвили юношу. Разумеется, он не перестал быть республиканцем, но начал ценить свою жизнь чуть больше. Никто не мог назвать его малодушным, он доказал всем свою храбрость – срок в тюрьме за гражданские принципы и участие в заведомо проигрышной дуэли сделали его настоящим мужчиной, и теперь свойственный всем молодым людям страх прослыть трусом не отягощал безрассудством его дальнейшие жизненные решения.

К концу июня он уже начал гулять от дома до набережной Сены, откуда открывался прекрасный вид на Нотр-Дам. Торговые лодочки с одними и теми же рулевыми каждый день преодолевали один и тот же маршрут, символизируя собой не только круговорот жизни, но и человеческое смирение перед ее всевластием.

Доказав себе все, что следовало, Эварист вернулся к идее доказать свои математические теории снобам из Парижской академии. Он подробно описал выкладки о теории групп, добавив к ним объяснения для «заурядных» профессоров, и лично отнес их на Страшный суд этим самым профессорам. С третьего раза лучшие умы Франции таки смогли вникнуть в его идеи и, впав в живой восторг, словно помолодевши, силились выразить восхищение двадцатилетним юношей, который сумел создать новое направление в математике. Причем один из членов академии нашел затерявшиеся письма мсье Галуа двухлетней давности с той же самой теорией, только не так дотошно расписанной «для тупых», и восхищение профессуры удвоилось. Сколько ему было тогда? Восемнадцать?

Эваристу вручили премию, благодаря которой он расплатился по старым долгам семьи, возникшим за месяцы его заключения. Без конкурса его зачислили в самый престижный политехнический институт. Что интересно, не проводить конкурс попросили сами преподаватели – им не хотелось оказаться униженными гениальным юношей на вступительном экзамене. В них еще были живы воспоминания, как семнадцати-, восемнадцати- и девятнадцатилетний Галуа пытался поступить в институт на общих основаниях, но они не могли понять его вычислений и считали высокомерным глупцом. Теперь же, после решения Парижской академии, все перевернулось с ног на голову и высокомерными тупицами оказались эти самые преподаватели. Неприятную историю забыли, и Эварист принялся постигать остальные науки, получая при этом королевскую стипендию, которой хватало на пропитание матери и младшего брата.

Естественно, власти помнили о его республиканских взглядах, но премия академии, врученная к тому же с трехлетним опозданием, вызвала такой переполох, что слух о гениальном юноше мгновенно разнесся по всей Европе. Когда на стол главы секретной службы при короле лег доклад о нежелательном присутствии Галуа в институте, его теория уже тиражировалась всеми научными журналами Старого Света. Великий немецкий ученый Гаусс во всеуслышание объявил Галуа не менее великим ученым, чем он сам, а потому доклад решили положить под сукно. Проще было забыть республиканские взгляды юноши, чем пытаться противодействовать жажде человеческих знаний. Едва оправившиеся от революций Бурбоны окончательно опорочили бы себя, препятствуя развитию собственных научных умов.

В один из осенних дней, когда мсье Галуа впитывал в учебных аудиториях знания по сопредельным с математикой наукам, его навестил глава академии, чтобы вручить королевский грант на исследования – с пустой строкой для названия этих самых исследований.

– Впишите туда что хотите, – услужливо произнес профессор. – Это высший знак королевского расположения. К тому же вторым документом его величество Карл-Филипп объявляет вам безоговорочную амнистию. Оказалось, что полицейские, как всегда, что-то напутали и не со зла, но все ж таки опорочили ваше честное имя.

История знает много примеров беспринципного поведения людей, с легкостью меняющих свои убеждения на противоположные. К своей чести, Галуа был не из таких. Он прямо при достопочтенном профессоре порвал королевский грант, сохранив, однако, документ об амнистии. Перед бывшими осужденными, особенно по контрреволюционным статьям, во Франции закрывались многие двери, а этого Галуа не хотел. Может, дело было в его тщеславии, но он жаждал как можно больше преуспеть в математике, чтобы отомстить заносчивым профессорам, а без уголовного прошлого делать это в аристократической Европе 19 века намного проще.

На ближайшей встрече с друзьями-революционерами Эварист показал разорванный грант. К его великому удивлению, не всех обрадовал этот демарш.

– Безусловно, ты очень храбр, – заявил Огюст Шевалье. – Но как ученому тебе вовсе нет равных. Уличные революции – не твоя война. Твоя война – в умах, в развитии науки и общества. Я верю, ты создашь нечто великое и оно отправит нас в прекрасное будущее, не оставит камня на камне от роялизма, этого пережитка феодального прошлого.

Галуа и сам в это верил. В девяносто девяти случаях из ста это лишь юношеская заносчивость и крайняя степень высокомерия, но тут, как и с Наполеоном, все было подкреплено фактами. Он действительно мог.

Ему хватило двух семестров для постижения всех существовавших в то время естественных наук, хотя обычный учебный план был рассчитан на шесть. Поступая в политехнический институт, Эварист был на два года младше старшекурсников, но выпускался уже вместе с ними. Все знают, что прошлое нельзя изменить, но ему это как будто удалось. Двадцатиоднолетний парень без судимостей (на бумаге) получает диплом самого престижного учебного заведения в стране, а может, и в мире, вместе с остальными двадцатиоднолетними баловнями судьбы. Какие бы препятствия ни возникали на пути, настоящий гений в любой ситуации проторит себе дорогу.