Андрей Умин – Киберрайх (страница 2)

Шрифт

– Но жизнь важнее всего…

– Одному только дьяволу известно, сколько наших сограждан сгинуло за последний год. И куда они делись? Кто знает? А те, что не сгинули?.. Ну нет. Лучше умереть свободным, чем жить на коленях. Хорошо хоть коммунистам не чужд этот лозунг.

Гай разминает шею и краем глаза опять замечает телевизор, на экране которого первый космонавт заходит в кабину лифта, после чего она начинает подниматься на самый верх колоссального размера ракеты. Гай морщится и отводит взгляд. Он не понимает, что раздражает его сильнее – самодовольные фрицы или ублюдки-коллаборационисты из собственного правительства.

– Коммунисты тоже не сверхлюди, – шепчет он. – Просто Сталину хватило ума запретить кибернетику, когда виртуальная реальность только начала развиваться. Все эти новомодные кибершлемы просто не попали в Советский Союз, иначе бы Геббельс в один миг промыл русским мозги и они сами сдались бы на милость победителю без единого выстрела, как мы, одурманенные дивным новым миром всеобщего благоденствия. Советам просто повезло. Хотя страшно предположить, сколько людей сейчас гибнет на фронте, настоящем военном фронте. Боюсь признаться, но порой кажется, что повезло именно нам.

Ким толкает Гая плечом и часть пива из кружки выплескивается на стол.

– Не подкармливай эти сомнения. Не давай им в тебе прорасти, – рычит он, как тигр, у которого очень сильно уменьшили громкость. – Пропаганда рейха этого и добивается! Свобода превыше всего! Мы должны быть как та лягушка, взбившая масло из молока! Бороться, пока хватит сил.

– Ладно, что-то меня занесло. Давай ближе к делу. Тип, которого мы ждем, действительно потерял память?

Неприятные ощущения от их пространных рассуждений в последние пять минут беспомощно утопают в хаосе всеобщего ликования по поводу выступления молодого денди фон Брауна по телевизорам, и Киму становится спокойнее на душе – теперь можно не шептаться, а спокойно поговорить. Он с радостью переходит к делу, убегая от заунывной пивной болтовни, как от огня. Не сосчитать, сколько образованных англичан за последний год выдало свою нелояльность во время таких вот политических барных бесед. Узнать бы, куда они делись.

– Утверждает, что потерял. Не помнит ничего после школы. Документы, найденные при нем, указывают на пребывание в концлагере вод Веной. Дональд его пробил по дипломатическому каналу – он действительно провел там несколько лет.

– Не думаешь, что это уловка фрицев?

– Ни в коем разе. Они на такое никогда не пойдут, он ведь настоящий еврей.

Последнее слово заставляет весь паб замолчать. Сложно представить, как в таком гомоне можно вообще что-то услышать, тем более при телевизорах, орущих из всех углов, но пятьдесят человек в один миг застывают.

– Еврей? – слышится из толпы. – Кто-то сказал «еврей»?

Что отличает талантливого заговорщика от бездаря, чье место на ближайшей плахе? Умение мгновенно среагировать на обстановку. Ким даже не сглатывает.

– Говорю, замочил одного еврея сегодня в парке, – гордо заявляет он, и его едва не выворачивает от собственных слов. – Без убитого еврея день прожит зря, я так считаю.

С полусотни направленных на него лиц сходит железное напряжение, и обстановка разряжается. Кто-то чокается, используя слова Кима как тост, кто-то кричит «Хайль Хаксли!», и Киму приходится ответить тем же. После череды выкриков паб опять погружается в праздничную суматоху в преддверии первого полета человека в космос. Обратный отсчет на экранах никак не хочет заканчиваться, но это на руку Киму и Гаю. Фон Браун еще не знает, но его драгоценное детище – краеугольный камень их гениального плана.

Когда ведущий начинает брать интервью у собравшихся на космодроме зрителей, в паб заходит тот самый потерявший память еврей в сопровождении завсегдатая Дональда. При виде незнакомца бармен сразу кивает гестаповцу, и тот с огромным вниманием и беззаветной любовью к своей работе измеряет семитский череп. Не найдя ничего особенного, он садится обратно, и британец молча проводит гостя к столику с двумя свободными местами. Дональд высок, с по-английски выдающейся челюстью, правильными чертами лица, высоким интеллигентным лбом и светло-каштановыми, почти русыми волосами, гладко зачесанными назад. Такой мог бы играть в имперском кино, докажи он свое арийское происхождение хотя бы до десятого поколения. Но текущая в его жилах кровь английских аристократов не позволяет ему опуститься до попыток что-то там доказывать фрицам.

– Простите за опоздание, – говорит он, потирая новые английские часы на руке. – Думал, что правильно рассчитал время.

– Спокойно, дружище, – улыбается Ким и показывает на время в телевизоре. – Сейчас ровно пять.

У Дональда камень сваливается с души, и он представляет гостя друзьям.

– Знакомьтесь, Арнольд Дейч, – говорит он. – Это Ким Филби.

– Очень приятно.

– Мне тоже.

– А это Гай Берджесс.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Полагаю, с Дональдом Маклейном вы уже знакомы.

– Разумеется.

– Хайль Хаксли!

– Что ж, присядем.

Для отвода глаз они заказывают еще по пиву и как бы невзначай светят фальшивыми удостоверениями членов НСДАП. Не так явно, чтобы кому-то захотелось углубиться в их содержание, запомнить его, а потом сверить в архивах, но достаточно очевидно, чтобы хоть кто-то из пятидесяти посетителей паба это запомнил. Ким, Гай и Дональд держатся очень уверенно, а вот Арнольд Дейч, кажется, не в своей тарелке – побывавшему в лагере еврею не по себе среди кучи пьяных нацистов. Пока разговор ведется на отвлеченные темы, он никак не выражает своей озабоченности, но, когда обязательное в светских кругах обсуждение погоды и испорченности английского чая при немцах заканчивается, он сетует:

– Здешняя публика… очень своеобразна. Вы уверены, что мне тут подходящее место?

– Конечно, – отвечает Ким Филби. – Дерево лучше всего прятать в лесу. Гораздо хуже было бы шептаться по подворотням. Патрули этого и ждут. И уж меньше всего они будут тревожить человека с партийной корочкой в местном фашистском пабе.

– Ладно, тише, – цыкает Дональд Маклейн. – Давайте будем просто ходить по лезвию бритвы, а не прыгать на нем как укушенные.

– Полностью с ним согласен, – поддакивает Гай Берджесс и отпивает пива.

В забитом под завязку пабе витает дух праздника и стоит изрядное напряжение, которое даже можно пощупать в мягком от табачного дыма воздухе. Шум и гам – верные спутники заговорщиков – не позволяют деталям разговора покинуть пределов столика, да никому это и не важно. Преступников ищут на улицах, в дешевых ночлежках, под мостами, в конце концов. А переступив порог питейного заведения, полицейские и штурмовики становятся обычными отдыхающими от тяжкого бремени ловли неугодных рейху лиц. К слову сказать, об этой тайной стороне их работы мало кому известно – общественности просто неведомо, что творится на самом деле. В этом и состоит основная сложность борьбы с фашизмом на данный момент. Люди просто не знают, зачем с ним бороться.

– Я лишь смутно помню ужасы концлагеря, – тихо говорит Арнольд Дейч. – Может, их и не было вовсе, может, это просто кошмарный сон.

– Сон длиной в десять лет, пропавших из вашей памяти? – сомневается Ким. – Я так не думаю.

– Фрицы могли стереть все воспоминания перцептронами, – подается вперед Дональд Маклейн. – С их же помощью мы хотим восстановить пережитый вами кошмар, уж простите.

– Нечего извиняться, – отмахивается Арнольд. – Я ведь сам это предложил. Так сказать, доброволец. Общественность должна знать…

Заговорщики делают паузу, когда посетители паба затихают на время тоста за здоровье фюрера, отстукивают стаканами по столам количество желаемых ему лет жизни, а гестаповец у входа внимательно считает количество крепких ударов по дереву. Выражение его лица, сначала суровое, потом просто серьезное, становится еще мягче, и в какой-то момент гранитные арийские губы растягиваются в улыбке. Посетители с облегчением выдыхают, перестают играть роль выпивох-дятлов, заканчивают стучать и приходят в куда более привычное им состояние выпивох-людей. Шум возвращается в зал мгновенно, нарушая законы физики в части скорости распространения звука в дыме. Но законы физики – не законы рейха, так что ничего страшного.

– Только я не совсем понимаю, что такое перцептрон… – растеряно говорит Дейч.

Ким смотрит на часы и для надежности сверяет их с телевизионным хронографом, отсчитывающим двадцать минут до старта ракеты.

– Перцептрон разработали Зигмунд Фрейд и Карл Юнг, чтобы транслировать виртуальную реальность прямо в мозг…

Еще в самом начале разговора Дейч сузил глаза в знак недоверия, в первую очередь к собственному осознанию реальности после потери памяти, и продолжает морщить лицо, источая великое напряжение студента во время важнейшей на курсе лекции.

– Подожди, надо начать с начала, – одергивает Кима Гай.

– Ты прав. Зайдем издалека. Как появилась вся эта кибернетика и виртуальная реальность. Эварист Галуа-младший, сын Эвариста Галуа и Ады Байрон, не без помощи своего гениального отца лет шестьдесят назад изобрел кристаллические квантовые кубиты из… Я не химик и не вдавался в технические подробности… Вроде из цезия, лития, рубидия… нет, не то…

1 2 3 4 Вперед