Андрей Цуркан – Про Максима и Гелю, или Счастлив по принуждению (страница 2)

Осторожно подойдя к двери и шепотом, как будто он в библиотеке интересуется нужной ему книгой, спросил: «Кто там?»

После секундного молчания из-за двери донеслось громогласное: «Я», – и снова раздались удары в дверь.

Исторический страх, засевший во всех Советских людях после репрессий 20–30-х годов, заставил папу, не понимая, что он в тот момент делает, и, не подчиняясь здравому смыслу и инстинкту самосохранения, открыть входную дверь и обмереть от ужаса. В двери стояла девочка, телом и лицом своим похожая на располневшего римского воина перед олимпийскими соревнованиями. В одной руке у нее был ранец, а в другой – две гантели весом по 12 килограммов каждая.

«Одевайся!!!» – крикнула с порога Геля, бросая на пол тяжелые гантели, и глядя на Максима влюбленными глазами.

Стоя в коридоре в одних трусах, у заспанного и растерянного Максима от удивления округлились глаза. Сон исчез, как сгущенка в только что открытой банке, стремительно и безвозвратно. Папа уронил на пол бритву, а пена для бритья медленно стала стекать по его щекам и подбородку, попадая в открытый от увиденного, рот. Мама, застывшая от такого внезапного и совершенно неуместного, как понос на банкете в ЦК КПСС, появления в их квартире неизвестного создания, потеряв равновесие и дар речи, обожглась рукой о горячую сковородку. И, опомнившись, стала орать во все своё материнское горло. Папа, посмотрев на маму, предположил, что она знает больше, чем известно ему об этой ситуации и стал орать вместе с мамой. Чайник, стоявший на плите, понимая, что если он не поддержит маму, то в этой семье долго не проживет, и окажется на помойке с другими ненужными вещами, издал протяжный свист, закипая всем телом. И, в довершение вышеизложенной картины, Максим решил не отставать от коллектива и присоединился к этому импровизированному домашнему хору. Истошный и продолжительный, как ремонт в эпоху всеобщего дефицита крик всей семьи, спугнул с деревьев птиц, готовившихся к долгому перелету в теплые страны. Взлетая, они посчитали необходимым облегчиться всем коллективом прямо на припаркованные в большом количестве, перед подъездом, индивидуальные автомобили тружеников нашего города. Этот крик продолжался примерно минуты две, пока у всей семьи не закончился воздух в лёгких.

В наступившей гробовой тишине вся семья услышала громогласный голос Гели:

«Я вижу, мне здесь все рады!»

И, не разводя лишнюю демагогию, прошла на кухню и уселась за видавший виды семейный обеденный стол.

Глядя на румяные сырники в маминой сковородке Геля непонятно кого спросила:

«На завтрак у нас что?»

Не дождавшись ответа, она приступила к трапезе, обильно накладывая в тарелку сырники и сметану, стоявшую здесь же на столе, с большой ложкой внутри.

Так Геля вошла в жизнь семьи Максима с тем, чтобы уже никогда из нее не выйти. По крайней мере, в рамках уголовного кодекса СССР. С этого самого дня утренняя повинность в виде Гели легла на плечи каждого члена семьи непомерной ношей. Мама готовила для Гели бутерброды, чтобы, пока Максим будет заниматься физкультурой под ее присмотром, она не голодала и могла плотно позавтракать. Папа относил брошенные ею в коридоре гантели на балкон, которые она каждый день таскала к ним домой в своем ранце. На балконе и происходило физическое надругательство над молодым и еще не окрепшим телом мальчика, который упорно не хотел становиться лучше и сильнее, как считала Геля. По ее мнению, Максим должен был становиться сильным мужчиной, способным, как минимум, носить ее на руках, а не «соплей в платочке», как она считала. А считала она громко и не совсем четко. Усевшись на две табуретки, заранее приготовленные на балконе папой, и держа в одной руке огромную кружку с чаем, доставшуюся от дедушки Максима, а в другой руке – бутерброды с колбасой и сыром, которые она брала с тарелки, любезно принесенной из кухни мамой; Геля качала головой и считала чавкающим голосом приседания Максима с гантелями, отжимания, сгибание рук в локте, с утяжелением и т.д. и т.п. Но до совершенства, как считала Геля, Максиму явно было еще далеко. Родители предпочитали не вмешиваться в процесс становления сына, так как однажды, как бы между прочим, Геля пригрозила, зачерпывая половником остатки борща из пятилитровой кастрюли, что в скором времени она и за них возьмётся. Эти слова прозвучали как угроза. И именно по этой причине, родители Максима старались как можно реже попадаться Геле на глаза.

После ежедневной каторги на балконе Максим должен был ополоснуться непременно холодной водой. А в октябре, я бы сказал, это сомнительное удовольствие, не говоря уже про январь. Обязательно съесть кашу, с любовью приготовленную его мамой и выпить стакан молока. Геля так считала, и обсуждать тут было нечего. А также взять с собой пачку бутербродов, завернутых в пергаментную бумагу, которыми он должен был кормить Гелю по пути в школу, с тем, чтобы та не нервничала из-за ситуации в Чили, о которой она постоянно слышала из телевизора. И по неосторожности, или от переполнявшего её волнения, не сделала бы ему больно. Например, сломала бы ему руку, сильно сжав её в своих объятиях.

Родители Гели были довольно большими, я бы даже сказал – крупными людьми, но дома с ней никто не пытался спорить. Они, откровенно говоря, немного побаивались Гелю. Особенно после того случая, когда она прокусила папе ногу. Это случилось еще в младенчестве, когда он попытался забрать у нее куриную ножку. Геля с удовольствием обгладывала ее, сидя на полу. Врач неотложной помощи осторожно вынул из плоти папиной ноги четыре молочных зуба Гели, и наложил на папину ногу семь швов. С тех пор, никто и никогда не пытался, и даже в мыслях не мог подумать, чтобы забрать у Гели какую-нибудь еду. Даже попросить у нее попробовать маленький кусочек того, что она поглощала в данный, конкретный момент времени, могло стать весомой предпосылкой ощутить себя как минимум Кутузовым. Нет, не генерал-фельдмаршалом, предводителем русского войска. Сходство с великим полководцем для вас бы ограничилось тем, что всю оставшуюся жизнь вам пришлось бы ходить с повязкой на глазу. Отбирать у Гели еду было равносильно тому, что дразнить тигра, запертого с вами в клетке. Хотя с тигром еще остается хоть маленький, но шанс на спасение. С Гелей же, у вас такого шанса не могло бы быть.

Очевидные преимущества от общения с Гелей всё же были в жизни Максима. В школе он стал чувствовать себя безопасно. И я думаю, его безопасность не была следствием его участившихся занятий физкультурой. Но, к сожалению, количество его друзей уменьшалось пропорционально его возрастающему чувству безопасности.

В столовой на обеде он всегда оказывался первым у раздачи. По причине того, что очередь покорно расступалась перед ним, ощущая на себе пристальный взгляд его покровительницы. Повариха тетя Маша с улыбкой, и взглядом полного понимания и сочувствия, накладывала ему еду в тарелки с горкой. Но даже с избытком предоставленной пищи, ему все равно не хватало, как и до знакомства с Гелей. Казавшийся на первый взгляд необъяснимым парадокс происходящего, объяснялся довольно легко. Просто раньше еду забирали одноклассники, с нетерпением поджидавшие Максима в школьной столовой. А теперь её забирала его ненаглядная, по причине того, что к моменту прихода Максима с тарелками за стол, Гелины уже оказывались пустыми. Она думала о еде круглые сутки с перерывами на обед.

Однажды с ней приключился забавный случай. На уроке литературы учительница читала классу сказку «Три поросенка».

Подойдя к моменту, когда поросёнок попросил у проходящего мимо него крестьянина немного сена для строительства своего домика, она обратилась к классу:

«Дети, как вы думаете, что ответил поросенку крестьянин?» – и пристально посмотрела на класс, обведя его строгим, но любящим детей взглядом.

Взгляд учительницы остановился на жующей Геле, с наполовину обглоданным бутербродом в руке.

«Геля, – обратилась она к девочке, – как ты думаешь, что ответил поросенку крестьянин?»

Геля на секунду задумалась, подняв свои глаза к потолку, как будто копаясь в сокровищнице наиценнейших фактов литературы и науки, запрятанных в глубинах её сознания, находя для себя что-то нужное, или вообще ничего не находя; с Гелей этого никогда не разберешь.

Ответ учительнице и классу был таков: «Только если ты одолжишь мне немного своего бекона».

Класс разразился диким, я бы даже сказал, гомерическим хохотом. Даже учительница, которой были на тот момент присущи сдержанность и интеллигентность, ржала как лошадь перед яслями с бражкой, сложившись в две погибели. Мне кажется, что Геля до сих пор, спустя уже столько лет, не понимает всей глубины и комичности произнесенного ею тогда ответа.

Желаниям Максима, оставить пока еще не очень порочную его связь с прототипом Шрека женского пола в тайне, не суждено было сбыться. Этот факт не мог не остаться незамеченным учителем литературы, которая как раз, на беду Максима, занималась подбором мальчиков на роли в ее новом спектакле. Она должна была поставить его к Новому году. Иначе, директор школы оторвал бы ей голову за срыв ежегодного празднования. Так было заведено. Директор школы приглашал какую-нибудь важную шишку из Комитета образования. В этом году решено было ставить «Иван Царевич». И учитель литературы пригласила Максима на роль этого самого Ивана. Ну, как пригласила? Приказала – и точка. Максим, если честно, и не собирался отпираться от предложенного, полагая, что частые репетиции позволят ему хоть какое-то время находиться без Гели. Но та решила по-своему. Узнав о том, что Максим будет играть в спектакле, она потребовала, чтобы ее тоже включили в труппу. И ни куда-нибудь, а в основной состав! Учитель не стала перечить девочке и предложила ей роль лягушки.