Андрей Цуркан – Про Максима и Гелю, или Счастлив по принуждению (страница 10)
«Ага, – отвечал ему тот, – мажут на бутерброды. – А ты слышал, что по такому поводу и коньяк нальют?»
«Да иди ты, – с нескрываемой радостью и удивлением отвечал ему физрук. – Ну, там еще не точно говорят».
«Может, коньяк только для руководства школы, а для простых учителей – водка. Надо на собрании вопрос поставить, почему это простым учителям водка, а руководству, как всегда, коньяк?» – сказал трудовик, возмущённо обращаясь к своему товарищу.
Все слухи были развеяны, после того как директор школы был экстренно вызван обратно по телефону. Прибыв в школу, всю ситуацию ему объяснила учитель математики.
Казимир Владленович лично подошел к Геле, и заговорщическим шепотом сказал ей на ухо: «Геля, спасибо за службу, можешь пускать всех в столовую».
Влетевшие в столовую школьники и учителя, просто смели все тарелки с борщом и макаронами с котлетой, которые к тому времени были уже еле теплыми. И, уплетая все это, сидя за столами, возмущались, что им не дали черной икры.
Директор наклонился к математичке и тихо спросил:
«Нам что, в столовую икру привезли?»
А услышавший это трудовик, в свою очередь, наклонившись к директору сообщил, что завезли не только икру, но и коньяк с водкой. И об этом, он хотел бы поговорить с ним, так сказать, с глазу на глаз. Вскоре вся ситуация благополучно разрешилась. Но директор школы на всякий случай пригласил сотрудников милиции, чтобы те поговорили с поварихой. Дворник – то и вправду, не вышел на работу. И в дальнейшем отсутствовал три дня. А когда в милиции завели дело, и он всё-таки явился после длительного запоя, так что ему самому впаяли по просьбе директора школы пятнадцать суток. Чтоб знал, как людей пугать. А дети в школе еще долго заглядывали в супы, ища там остатки убитых поварихой людей. И рассказывали друг другу по вечерам страшные истории про убийство в столовой школы №……..
Но, – не будем отвлекаться. К чему я начал было этот разговор – про похороны Брежнева и балет? Да вот к чему. Я забыл вам рассказать о том, что у Гели как ни странно, кроме поедания всего, что может быть употреблено в пищу, была и еще одна страсть. Геля просто безумно обожала балет. Эта её страсть протянется тонкой, ну очень тонкой нитью по сравнению с едой, через всю Гелину жизнь.
«Откуда у Гели такая страсть к прекрасному?» – спросите вы.
А я вам незамедлительно отвечу. У Гелиных родителей была электрическая шашлычница, в которой мясо, нанизанное на шампур и вставленное в этот чудо прибор, вращалось в вертикальном положении вокруг своей оси. Ну вот, вы уже начинаете догадываться и потихоньку посмеиваться. Все верно. Родители Гели решили побаловать ее домашним шашлыком, нанизав мясо на шампуры и установив их в электрошашлычницу. Началось таинство процесса. Геля, как завороженная, сидела перед чудо прибором и смотрела, как сок стекает по мясу в специальные чашечки. Она ждала окончания процесса, чтобы взять здоровый ломоть черного хлеба, и налив на него содержимое
этих самых чашечек, которое надо сказать, пахнет умопомрачительно, съесть все это, заморив червячка перед самим ужином. В это время по телевизору, который находился в поле зрения Гели, передавали балет «Лебединое Озеро». Геля увидела, как прима балерина на большом черно-белом экране начала крутить свое фуэте. Зачарованно глядя на крутящуюся балерину, она перевела взгляд на шашлык, подернувшийся к тому времени хрустящей и румяной корочкой. Потом обратно на балерину и снова на шашлык. Геля провела параллель, понятную ею одной, между шашлыком и балетом, и громогласно оповестила родителей о том, что непременно хочет стать балериной. Я уже как-то говорил, что с Гелей никто не спорил в её семье. В этот раз также решили не делать исключения из правил, посчитав, что если ей откажут в балетной школе, то это будет уже их проблема. В конце концов, преподавать балет можно и со сломанной рукой или ногой. И даже не побоюсь этого слова, – с инвалидной коляски.
Решено, сделано. На следующий день Геля с родителями отправилась в балетную школу, которая была одна единственная на всю округу, учитывая размеры города, в котором проживала Геля. Войдя в белоснежное здание богини Терпсихоры, с неизменным атрибутом в руках в виде бутерброда с ветчиной, Геля принялась с любопытством рассматривать портреты великих балерин и балерунов, висевшие на стенах этого заведения. Её горящие восторгом глаза, и падающие изо рта крошки бутерброда, вселили в родителей других детей животный ужас. Папа наклонился к уху мамы Гели и тихонько, чтобы Геля не дай Бог не услышала, произнес: «Надо вызывать три бригады скорой помощи, а не одну, как обычно».
Мама с удивление посмотрела на папу и спросила:
«Почему?»
Тот робко и довольно нервозно ответил: «Все пострадавшие в одну машину не влезут, это тебе не поход в зоомагазин с рыбками».
Мама понимающе кивнула и сказала: «Звони доктору Звереву. Он не будет переспрашивать и задавать глупые вопросы. Он знает, чем это все грозит».
И отец Гели быстрым шагом засеменил к выходу в поисках ближайшего телефон-автомата. Пока папа бегал вызывать бригады скорой помощи, всех детей с родителями пригласили на просмотр. Максим уже ждал ее на скамейке перед залом для просмотра, уныло повесив свою голову от безвыходности своего положения, так как Геля приказала и ему, быть на просмотре. Ведь она предполагала, что в дальнейшем именно Максим будет ее партнёром по танцам. Он еще втайне надеялся, что ни его, ни Гелю не возьмут в это очаровательное заведение, ради себя самого и ради будущего балетной школы города, в котором они проживали.
Сидя перед аудиторией, все присутствующие с недоумением посматривали на крупную девочку, пришедшею с очень взволнованными родителями, отец которой, спешно убежал в неизвестном направлении. На очень, очень крупную девочку! Одна задавака, в накрахмаленном белом, как первый снег платье, решила посмеяться над Гелей вслух, и сказала ей в лицо, подойдя почти вплотную, что она толстовата, чтобы быть балериной. Жаль. Очень жаль, что Советский балет так и не узнал имя этой прекрасной девочки. Потому что Геля, вставая со своего стула, случайно, подчеркиваю – совершенно случайно, наступила девочке на ногу. Это уже потом рентген показал множественные оскольчатые переломы всех пальцев левой стопы. А пока Геля никак не могла понять, почему эта красивая девочка, которая ведет себя так некрасиво, орет как сумасшедшая, хотя Геля ничего еще не сделала и даже ничего не успела ей сказать.
Пока первая бригада скорой помощи, которая уже к этому моменту подъехала, оказывала помощь первой пострадавшей от искусства, из дверей аудитории показалась голова худой, как смерть, женщины, с широкой улыбкой на лице.
И эта голова сказала: «Ну, кто хочет стать балериной?»
Геля рванула со своего места, чтобы первой встать на путь искусства и, подняв руку вверх крикнула:
«Я! Я хочу стать балериной!»
В этот момент люстра XVII века, висевшая под потолком с самого момента постройки здания балета, издала хрустальный крик, и с грохотом упала на паркетный пол примерно того же возраста, что и люстра, лишив этот самый храм искусств и того, и другого достояния одновременно. Худая женщина с испуганным лицом не успела ничего сказать. Она вообще привыкла к тому, что в этом заведении могут падать только балерины, и само настроение художественного руководителя, и то, только от того, что упала балерина. Геле так хотелось поскорее стать балериной, что она внесла в аудиторию и без того бледную женщину, вместе с белоснежной входной дверью, ничем по цвету теперь не отличающуюся от худой женщины. Вслед за дверью, бледной женщиной и широко улыбающейся Гелей в зал влетела Гелина мать.
Смущенно обращаясь к приемной комиссии, она робко проговорила: «Вот, дочка, мечтает стать балериной».
И многозначительным жестом головы, с глубокой тоской в глазах, дала понять членам комиссии что отказать, по крайней мере, без последствий, ей нельзя.
После секундного молчания с обеих сторон, уже с первой минуты этого противостояния, Гелина мама добавила: «Вы не беспокойтесь, скорая уже приехала. И та девочка сама виновата».
Гробовая тишина длилась примерно три минуты. Сидевший в центре стола импозантный мужчина с едва заметной сединой в волосах, придававшей ему благородный вид, встал во весь рост, и дрожащим голосом обратился к стоящей перед ними Геле, так и не отпустившей из своих рук входную дверь вместе с худой женщиной:
«Ну что ж, думаю, что мы посмотрим ваше дарование. Августина Олеговна, будьте добры – «Лебединое Озеро», акт III, №16. Танцы балетного корпуса и гномов».
И уже другая сухощавая сгорбленная женщина, с неимоверно длинными и худыми, как у смерти, пальцами, вдруг начала стучать ими по клавишам концертного рояля, извлекая из него поистине божественную музыку. Импозантный, седеющий мужчина жестом руки пригласил Гелю, что ей можно танцевать. И, подчиняясь нахлынувшему на Гелю вдохновению, и под влиянием музыки Петра Ильича, начался танец «сражённого любовью бегемота». Геля бегала по залу не щадя ни своих ног, ни паркета. Во всех местах, где пробежал этот «лебедь» на максималках, оставались лишь боль и разрушение. По пути своей траектории она успела покалечить парочку зевак, неудачно вставших у нее на пути. А в тех местах, где она пыталась изобразить подпрыгивание, на полу оставались вмятины и треснувшие доски векового паркета. Августина Олеговна, надо отдать ей должное, как истовый профессионал своего дела, не остановилась ни на мгновение. Даже когда о стенку разбился стеклянный графин, что стоял за ее роялем, случайно сбитый со стола редколлегии ногой Гели, когда она попыталась изобразить что-то наподобие фуэте, махнула ею, не глядя, куда она летит. Для всех тех, кто не смог пережить это выступление, понадобилась вторая скорая помощь, так кстати, дежурившая у подъезда храма искусства.