Андрей Цебоев – Последний наблюдатель (страница 2)
На этом он закончил. В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением вентиляции. Несколько секунд все молча смотрели на экран, где теперь показывали следующего оратора, прежде чем кто-то снова выключил звук.
Гул разговоров возобновился, но теперь он был приглушённым, нервным. Исчезла расслабленность, спина у Алексея сама собой выпрямилась.
— Ну что, твой романтизм всё ещё верит, что эта война скоро кончится? — тихо спросил Василий, уже без намёка на издевку. — Боюсь, что она кончится, Лёх. Однажды. Одним большим, красивым ядерным грибом. И мы с этой высоты будем как раз на лучших местах для наблюдения.
Алексей ничего не ответил. Он смотрел на своих коллег — на этих уставших людей. И увидел на их лицах то же, что чувствовал сам: страх и леденящее понимание. Если эта «холодная» война сегодня всё-таки станет горячей, их огромная, напичканная электроникой станция превратится в обычную смотровую вышку. И всё, что им останется — это молча наблюдать с орбиты, как внизу загорается мир.
***
После обеда они молча брели по бесконечному коридору обратно к своим постам. Алексей шёл к постам внешней телеметрии, Василий — чуть дальше, в узел связи.
— Да не начнут они, не парься, — голос Ломового прозвучал неестественно громко, пытаясь разорвать тягостное молчание. — Ни нашим, ни ихним это не сдалось. Одна ракета — и кирдык всему цивилизованному миру. Это все понимают. Ядерный паритет, помнишь?
— Ага, — выдавил из себя Алексей, чувствуя, как в горле застревает комок.
— Лёх, да ты чего вообще? Ну, мало ли что тот клоун в телевизоре ляпнул. У них, может, выборы скоро, рейтинги поднимает. Сколько раз уже кулаками сотрясают. Кстати, когда там у них выборы? — Василий сделал вид, что напряжённо вспоминает, но по лицу Алексея понял, что отвлечь его не удалось.
— Да всё ясно, Вась. Всё я понимаю, — Алексей с силой провёл рукой по лицу, словно стирая с него напряжение. — Просто… с такой ерунды всегда всё может и начаться. Но ты прав, в здравом уме никто не рискнёт.
Он попытался вложить в голос больше уверенности, чем чувствовал на самом деле.
Остаток пути они прошли молча, уткнувшись взглядами в пол. Дорога от столовой до рабочих мест была выучена за годы службы до автоматизма. Они шли мимо уже привычных картин, изображавших славную историю Евразийского Союза. Первый спутник. Улыбка Гагарина. Рукопожатие лидеров России и Китая на фоне флагов. Первые марсианские модули, следующие за кораблями Маска. Торжественная сварка последней секции первой орбитальной верфи «Заря». Закладка первого блока будущего Кольца.
Теперь это был просто фон, позолота на багровой портьере, которую никто не раздвигал. Интересовать это могло разве что новоприбывших, пока их глаза ещё горели чем-то кроме страха и усталости.
— Ладно, я пошёл, — бросил Василий, останавливаясь у развилки. — Не грусти, ты ж романтик, в конце концов.
Алексей кивнул и зашёл в свой отсек. Первым делом — рутина. Он механически проверил данные - всё чисто. Только помехи от скоплений космического мусора, которые всё чаще вели себя странно, будто сбиваясь в стаи.
И только закончив обязательными рабочими задачами, Алексей позволил себе отвлечься. Он переключил интерфейс наблюдения на соседей. На практически такую же станцию Тихоокеанского Блока, что парила почти в двух тысячах километров от них. Формально — потенциальный противник. По факту — такие же «заключённые» на орбите. Было интересно, почти по-шпионски щекотно, наблюдать, как они отреагировали на новости. Отреагировали ли? Или у них там тоже какой-нибудь свой чинуша с каменным лицом вещал что-то о «красных линиях»?
Он увеличил изображение, вглядываясь в телеметрию чужой, такой же одинокой станции. Но на экранах, показывавших «противника», не происходило ровным счётом ничего значимого. Ни всплесков активности, ни подозрительных манёвров. Только привычная рутина, такая же сонная и вымученная, как и на его орбитальной станции.
Лишь одна деталь цепляла глаз: пара из направленных антенн, обычно смотрящих в сторону Земли, теперь были развёрнуты поперёк орбиты, в сторону других станций. В том числе — и он проверил данные дважды —
Они тоже смотрят. И, наверное, так же переживают, гадая, не решится ли кто-то там, внизу, нажать ту самую кнопку.
И это странным образом успокаивало. Вся пропаганда о кровожадных фанатиках по ту сторону баррикад сейчас казалась особенно глупым враньём. Такие же люди. Так же сидят в своих жестяных банках, так же боятся и так же надеются, что пронесёт. Просто одни рисовали на стенах Гагарина, а другие — кого-то своего, не менее великого в их глазах героя.
В этот момент вся эта гигантская, четырехвековая машина взаимного уничтожения показалась Алексею настолько чудовищно бессмысленной, что его буквально затошнило. Острая, физическая волна отвращения ко всему этому — к генералам, политикам, красным линиям, беспилотникам и вечному страху.
Ему нестерпимо захотелось поскорее закончить эту смену. Чтобы можно было наконец запереться в своей каюте и уткнуться во что-то своё, настоящее. В то, что не имело никакого отношения ни к этой станции, ни к этой войне, ни к этому вечному, всепоглощающему страху. Хотя бы на пару часов вырваться из этой серой, прогнившей насквозь реальности.
Алексей откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь прогнать тошнотворное чувство безысходности. В ушах назойливо гудели вентиляторы, втягивающие и перерабатывающие один и тот же воздух, который уже давно казался ему спёртым от общих страхов.
***
Алексей посмотрел на время. До конца рабочей смены оставалось всего пять минут. Он сохранил запись и принялся напоследок проверять показания на экране. Мельком взглянув на орбитальную станцию Тихоокеанского Блока, он отметил, что с их стороны активность прекратилась полностью.
Заканчивая свою смену, Алексей ощущал под черепной коробкой невыносимую, глухую тяжесть. Это было ощущение полной исчерпанности, выжженной пустоты внутри, достигшее такой глубины, что начало казаться физическим законом станции, вроде искусственной гравитации.
Малая численность экипажа давала одно неоспоримое преимущество — простор. Каюты были одинарными, и соседа подселяли только по обоюдному желанию. Для Алексея сосед стал бы катастрофой, нарушением хрупкого баланса его эмоционального состояния в условиях постоянного давления Холодной войны. К тому же, буквально через стену обитал Василий Ломовой, и этого человеческого тепла, пусть и часто в виде едкого сарказма, с лихвой хватало.
Глава вторая
Сидя у иллюминатора в комнате отдыха, Алексей закрыл глаза и позволил мыслям унестись назад. Туда, где всё начиналось.
Первый год на ОКО-4, несмотря на накативший поначалу шок, был похож на увлекательное исследование полузаброшенного замка. Они с Ломом облазили всё: музейную зону, где датчики движения включали свет на пропагандистских витринах с моделями устаревших спутников; оранжерею с молодыми ростками, над которыми сиротливо гудел автоматический полив; гостевой сектор с законсервированными каютами, где в шкафах наверняка пылились рулоны не расстеленных ковров с гербами более не дружественных государств. И, конечно, закрытый астрономический модуль — некогда гордость станции, а ныне склеп с дорогими, никому не нужными телескопами, смотрящими в мёртвую, никому не интересную пустоту космоса.
Годы спустя все доступные отсеки стали до невозможного привычны. Алексей мог поклясться, что сможет пройти ОКО от одного конца до другого с закрытыми глазами ни разу не врезавшись в переборки. Новизна постепенно прошла, и работа стала состоять из череды отработанных действий. И в этой рутине Алексей постоянно вспоминал, как будучи маленьким смотрел с дедушкой в ночное небо через телескоп. Вот и сейчас он сидел в тесном закутке у обзорного стекла с чашкой остывающего чая, задумчиво разглядывая тонкий голубой ореол атмосферы и бездонную черноту за ней.