Андрей Трушкин – Тайны белой двери, или Новые сказки Старой Гаваны (страница 2)
Что творилось в полуподвале – после яркого солнечного света рассмотреть было трудно. Поначалу слышалось лишь скрежетание сотен жвал, шуршание тел торрепильясов и позвякивание каких-то банок. Когда глаза детей привыкли к полумраку, они ахнули от увиденного. Большая бочка, в которой и привозили сироп, была сплошь – в два-три слоя облеплена муравьями. Из-за этого сама бочка казалась живой, эдаким большим муравьём, к которому неведомый мастер прикрепил два колеса. Торрепильясы пребывали в самом опасном состоянии. Попросту говоря, они были в ярости. Ведь их тонкое обоняние чувствовало сладкую поживу. Но жвалы, какими бы острыми ни были, не могли прокусить стальную оболочку бочки. Уже смирившись с тщетностью своих усилий, торрепильясы заметили новую цель – на вид гораздо более доступную. Огромный чёрный человек с охапкой свеженьких вкусненьких детей вошёл под прохладные своды лавки сиропщика. Кто это был – тайный поклонник культа торрепильясов, решивший принести подношение священным муравьям, или просто сумасшедший, самим торрепильясам разбираться было некогда. Они что-то проскрежетали могучими челюстями и ринулись на добычу.
В этот момент Чанго покрепче затянулся трубкой и выдохнул на наступающие колонны муравьёв мощную струю дыма. Торрепильясы остановились и тут же отпрянули назад.
Чанго бормотал себе под нос заклинания и новыми струями дыма теснил страшных насекомых в угол лавки: туда, где валялась большая металлическая банка из-под повидла, в которой братья Чичаритос и принесли торрепильясов.
Дым плотным кольцом окружал торрепильясов, заставляя их пятиться и залезать обратно в узилище. Когда последний из разбойников оказался в жестянке, Чанго ловко подхватил крышку, брошенную на полу, и закрыл ею горлышко банки.
Отдуваясь, Чанго вышел на улицу, осторожно опустил детей на тротуар и тут же влепил братьям Чичаритос по крепкой затрещине.
Жители улицы Чакон справедливо приняли этот звук за сигнал победы. Окна и двери тут же распахнулись, люди, возбуждённо обсуждая происшествие, высыпали на улицу.
По съехавшим набок банданкам сразу было видно кто только что получил трёпку. А поскольку беспокойные Чичаритос уже крепко насолили всему кварталу – им тут же припомнили все прежние прегрешения.
Сеньор Педро, потрясая сухонькими кулачками, честил Чичаритос за то, что они в прошлом году подпалили ему почтовый ящик и сожгли газету. Зеленщик Рауль пересказывал историю о том, как Чичаритос и его дружки (тут следовал кивок в сторону Покито Кармелито, Дорадо, Транкилы и Кукарачи) угнали у него тележку и катали на ней собаку. Сеньора Пепедрильос возмущалась тем, что «это хулиганьё» залезает на крышу дома напротив и, пуская солнечные зайчики, мешает спать туристам, что живут в её доме. Сиропщик Пабло утверждал, что именно Чичаритос в прошлом году подкинули ему в лавку мышей.
Очень скоро компании друзей стало казаться, что лучше бы они имели дело с торрепильясами, чем с толпой рассерженных жителей улицы Чакон.
Чичаритос, едва сдерживая слёзы, низко опустив головы, мрачно сопели. Дорадо и Транкила откровенно ревели. Покито Кармелито ещё держался, но тоже начал похныкивать. И даже всегда весёлая Кукарача насупилась и глядела в землю.
– Хватит! – перекрывая гул голосов раздался чей-то властный окрик. – Вы что – никогда не были детьми?!
Легко раздвигая толпу, словно мощная бригантина волны, к детям подошла дородная мулатка. Её пышное жёлтое платье с двумя кокетливыми бантами сзади и роскошный цветной тюрбан странно контрастировали с пыльными босыми ногами. Розовый лак на ногтях ног местами облупился, а местами и вовсе был закрыт кусочками грязи. Но саму матрону этот вид никак не смущал. Она встала в центре толпы, подбоченилась и грозно огляделась окрест.
– Мама Очун! Мама Очун пришла, – пронёсся по толпе шепоток.
Иронически склонив голову набок, мама Очун поманила к себе пальцем Педро. Старик, в волнении вытирая ладони о штаны, приблизился.
– Не ты ли, Педро, когда был ещё от горшка два вершка, вставлял иглы от патефона в стулья ресторана, где обедали американцы? Не ты ли, сеньо-ора, – насмешливо протянула букву «о» Мама Очун, – в детстве дразнила котов, чтобы они орали под моим окном всю ночь напролёт? Припоминаешь, Пепедрильос? А ты, Рауль? Кто стянул в музее фрукты из папье-маше и продал их каким-то заезжим сеньорам под видом настоящих? А ты, свято-ой Пабло… Помнишь как на чужой лодке отправился ловить рыбу и тебя весь день искала в море вся Гавана? А вы тоже хороши, – обратилась Мама Очун к присмиревшим Чичаритос и их друзьям. – Вам это даром не пройдёт. Идите за мной, живо!
Понурившись, дети пошли вслед за накрахмаленными юбками Мамы Очун. Пристыженная толпа быстро рассосалась, и на улице Чакон вновь стало тихо…
Глава вторая, в которой рассказывается, что хранится за одной очень странной дверью
Ни одна дверь Старой Гаваны не похожа на другую. Слишком много людей со всех концов света побывало тут и каждый, обустраивая жилище, навешивал свою дверь. Вот взять для примера хоть эту внешне неказистую дверь на улице Кампостелла. Несколько слоёв масляной краски разного цвета украшают её ободранные и заляпанные извёсткой после последнего ремонта, бока. И только скол на дереве в нижней части (видать вносили в дом какую-то тяжёлую мебель, да и задели её острым углом многострадального хранителя дома) выдаёт её благородное происхождение. Да-да, она сработана из настоящего красного дерева! Давно, когда парусники с грузом ценного дерева ещё бороздили просторы Карибского моря, некий капитан прихватил себе из рейса пару досок, чтобы вход в жилище выглядел сообразно его статусу. А вот не просто дверь, а произведение искусства. Вероятно, за ней когда-то жила сеньора, не лишённая художественного вкуса – поскольку украсила её верхнюю часть весёлым витражом – некогда ясным и ярким, а теперь побуревшим от красок, что щедро кидала на него в виде дождя художник Время. Рядом, по соседству, двери и вовсе нет. Её заменяет стальная решётка, сварганенная по случаю местным умельцем из остатков строительной арматуры. Почему-то хозяину здешней квартиры такая мысль показалась удачной: а что – надёжно и ветерок свободно проникает в душные комнаты. Стоит пройти ещё два шага и встречаешься с прагматичностью иного рода: некогда обитающий тут богатый сеньор установил массивную дверь со множеством резных завитушек – такую как принято было иметь приличным людям в жилищах его родной Кастилии. А вот гостья с далёкого Севера. По всему видно – здесь был на постое советский военспец, что приехал по приглашению кубинского народа защищать страну и прихватил с собой всё к чему привык дома: самовар, радиоприёмник, супругу и вечную, не гниющую в тропиках, осиновую дверь с русским резным орнаментом. Рядом с ней – через дорогу, растворила обе створки «американка» – произведение балтиморского деревообрабатывающего завода. Проживающий тут американский англосакс тоже, видимо, любил «жить как у себя»…
Среди множества этих разных дверей на улицах Старой Гаваны есть и ещё одна – не слишком примечательная. Она покрыта в один слой простой белой краской, а единственным её украшением можно посчитать лишь пучок сухой травы, привязанный к вбитому в дерево гвоздику. Когда из гавани до этих узких улиц добирается морской бриз, он раскачивает траву, та тихо шелестит, но лишь посвящённым сообщает свою тайну: здесь, в особой комнате находится святилище сантеро.
Именно эту дверь решительно открыла Мама Очун и, нашарив рукой кнопку, включила в тёмном коридоре свет. Вслед за ней в дом гуськом вошли «укротители торрепильясов»: братья Чичаритос, Транкила, Кукарача, Покито Кармелито и Дорадо. Друзья плелись по коридору еле-еле, потому как каждый понимал: впереди ничего хорошего их не ожидает. Вслед за провинившейся компанией, подталкивая отстающих, топал дядя Чанго.
Пройдя извилистым коридором, дети вошли в огромную комнату-святилище. Несмотря на большие окна и выбеленные известью стены в комнате колыхался полумрак. Две большие люстры муранского стекла, прицепленные к балкам эбенового дерева, свисали с высокого потолка. Но включали их редко, довольствуясь светом, проникавшим через прорези в ставнях. Прямые лучи солнца, пробившегося через преграду, скрадывали богато расшитые кружевами, выкрахмаленные до скрипа, занавески.
Под ногами вошедших захрустела речная галька, что устилала пол. Она волнами расходилась от двери, обтекая ножки пузатых старинных буфетов, массивных разносортных стульев с вырезанными на спинках невесть чьими гербами. У приподнятого подиума, на котором находился алтарь-канистейро, волны гальки останавливались, будто врезавшись в невидимую преграду.
Мама Очун подошла к алтарю, вынула из кармана белый платок и осторожно принялась смахивать невидимую пыль с больших вместилищ, что стояли на алтаре в несколько рядов.
Друзья прекрасно знали, что это – не простые предметы, а жилища богов-ориш. Вон в той огромной белой вазе с голубым извивающимся драконом разместился отец всех ориш: великий Обатала. В супнице с замысловатыми письменами на боку и крышке живёт единственный свидетель создания Мира – ориша Орунмила. Он знает всё о судьбах людей, и Покито Кармелито сейчас попытался бы расспросить его о своём ближайшем будущем, если бы смог остаться с Орунмилой наедине. Чуть в стороне, в хрупком фарфоровом сосуде, обёрнутом для безопасности толстыми полосами цветной материи, проживала Ойя. Она одна из всех ориш имела власть над мёртвыми. Увы, общаясь с мощными потусторонними силами, Ойя была опасна для простых смертных. Те, кто осмеливался взглянуть ей в лицо, теряли зрение. К этому вместилищу прихожанам запрещалось приближаться ближе чем на три шага.