Андрей Трушкин – По ту сторону чуда (страница 7)

– Пред лицем моря, – повел палец вдоль строчки Васька, – возсияет свет, и будет день светел. И возрадуются людие и все православные христиане – дни просвещение. Тако и ты, человече, возрадуешися орудию своему. Что думал и гадал, то все радостию совершится. Аще мечищи о пути или о дому, или от недруга боишися, в путь поиди, честен будеши. Добра меть.

Васька огорошенно посмотрел на книгу: что за ерунда? Читал он вроде бы русские буквы или, по крайней мере, похожие на русские, и слова будто бы были знакомые, а общий смысл от Васьки ускользал, словно только что прочитал он несколько предложений на иностранном языке. Что такое «возсияет свет» и «будет день светел», понятно. А что это еще за «аще мечищи» или «добра меть»? Васька недовольно закусил губу. Положительно, клад ему достался в полном смысле слова загадочный, с которым предстоит еще возиться и возиться.

Подцепив ногтем страницу, он перевернул ее и снова углубился в чтение.

«Аз есмь инок смиренный Иннокентий, глаголемый облакопрогонником, и чяровником и хранителником, и волшебником, и волхвом, и обавником, и зелеиником, посему каноном запрещение принял 50 лет по заповеданным степенем: рядом 30 лет внутрь пребывания, вне церкве – 20 лет, молитвы без просвири и без комкания».

Дочитать книгу Васька не успел бы и до глубокого вечера, а уж понять, о чем в ней говорилось, – тем более. Его ученые занятия прервал рев какого-то мотора, не похожего ни на пулеметную стрельбу единственного в деревне мотоцикла, ни на кашель дедовой бензопилы. Васька мигом соскочил вниз со своего насеста на сеновале и выбежал на улицу. Торопился он не зря: посмотреть тут было на что. Посреди улицы, порыкивая мотором, будто решая, на кого бы броситься, стоял новенький, правда, весьма запыленный, джип. Он двинулся чуть вперед, замер, будто принюхиваясь, и вдруг мотор его утих, дверцы распахнулись. Первым наружу выбрался маленький, худенький мужичонка в очках с уверенными, властными движениями. С водительского места наружу вышел самый натуральный негр, да еще огроменного роста, что называется, под потолок. Васька, чуть прикрыв рот от изумления, смотрел на невиданных гостей. Интересно, что им в Карасёвке понадобилось? На чудо-машину пришли посмотреть и дедушка с бабушкой вместе с бабкой Настасьей.

– Хорошая машина, – одобрила бабка Настасья джип. – Навозу много войдет, ежели его на поля возить.

– Много ты понимаешь! – отмахнулся дед Ваня. – Это же жип – специальная машина, по городу ездить, по казино и театрам там всяким.

– По городу-то сподручней на «Москвиче» ездить, – не согласилась баба Настя. – А на жипе этом надо навоз возить. Большая машина, хорошая.

Прибывшие тем временем никакого внимания на сельских жителей не обращали – словно их здесь и не было. Мужичонка разложил на капоте машины большую карту, ориентировал ее по местности и, словно вождь, указывающий направление своей армии, стал тыкать руками в разные стороны:

– Вот здесь пройдет автострада. Здесь вот выход к реке – мойку поставим. На месте этих двух изб – самое место под супермаркет. А рядом, вон где коровы пасутся, – гостиница.

Мамба на каждое слово Полукошкина вежливо кивал, всем своим видом показывая, что если шеф прикажет, здесь проложат и две автострады параллельно друг другу, и поставят две мойки на голову друг другу, и четыре пятизвездочных гостиницы. Почему? Потому что так Полукошкин сказал.

Сельские жители внимали словам неизвестного мужичонки с тихим изумлением.

– Вон тот лес, – махал Полукошкин руками, как мельница, – вырубим. Ту рощу тоже сведем. Этот затон закопаем. Работы тут на один сезон. Со следующего года начнем получать чистую прибыль!

– Это в каком же смысле рощу сведем и затон закопаем? – вылез вперед дедушка Ваня. – В этом затоне карпы живут, а в роще – орехи водятся.

– Скоро здесь только шоферы да туристы водиться будут, – сухо пояснил Полукошкин деду Ване. – Будет здесь большая стройка. А для вас мы тут рядом панельную многоэтажку построим. Будете, наконец, жить, как люди.

– А что, сейчас, – обиделся дед Ваня, – мы как нелюди живем? И в каком это смысле здесь строительство будет? А нас-то кто спросил? А ежели мы не согласны?

– А вас, дед, – рассердился Полукошкин, – никто спрашивать и не собирается. Видишь, чего написано? – ткнул он пальцем в карту. – «Деревня Карасёвка. Брошена». О чем вас еще спрашивать, если вас здесь вообще нет? Ладно, – махнул он рукой Мамбе и собрал с капота карту. – Все здесь в порядке, годится. А нам давно пора отобедать. Слышь, дед, – обратился он к деду Ване, – а где бы у вас тут молочка парного купить? Или бычка забить? Свежатинки хочется.

– Бык вон у тебя рядом, под боком стоит, – кивнул дед в сторону Мамбы. – А за молочком приходи, налью тебе отвар из полыни. Мы ж нелюди. Так что насчет парного молочка извиняйте. А за отравой из травок милости просим.

С этими словами дед развернулся, подхватил бабу Машу и бабу Настю под локти и повел их прочь.

– А ты что тут стоишь? – цыкнул он на Ваську. – Рот разинул. Жипа никогда, что ли, не видел?

Но Васька стоял в растерянности не потому, что разглядывал чудо-машину. Он яснее, чем кто-либо из сельских жителей, представил себе, что здесь начнется, когда сюда приедут бульдозеры, подъемные краны, экскаваторы. Ведь, действительно, вырубят весь лес и гусеницами всю траву на полянах в клочки разорвут, и поплывут по реке Карасёвке не караси, а радужные пятна от бензина и мазута.

– Это ж надо, – кипятился Полукошкин, скрывшись в теплом и безопасном нутре джипа, – я к ним, как к людям: дом специальный хотел для них выстроить, но они даже молока пожалели мне продать! Так не получат ничего! Снесем к чертовой матери их хибары в один день, а там пусть куда хотят, туда и катятся!

Соглашаться с шефом у Мамбы духу не хватило, но не хватило духу и противоречить, а потому он молча крутил баранку, делая вид, что чрезвычайно занят объездом ям и луж, которых на сельской дороге было более чем достаточно…

Вечером в деревне разговоры вертелись вокруг «жипа» и его верткого хозяина. Дед Ваня кипятился, доказывая, что никто из родного дома выселить их не может, а баба Настя рассказывала всякие жуткие истории, которые поведала ей внучка. О том, как внучку в городе выселили из общежития за то, что она вовремя не продлила какую-то регистрацию. О том, как ее оштрафовали, о том, как пришлось везти бочонок меда местному начальнику, чтобы внучку не оставили куковать зимой на улице.

– И раньше-то правды днем с огнем нельзя было найти, – подытожила бабка Настя, – а теперь – тем более. В леса, я думаю, придется уходить нам, в леса, в скит, как инок Иннокентий.

Васька в это время лежал на печке и забавлялся тем, что сооружал из соломинок, выдранных из тюфяка, человечка. Однако услышав знакомое имя, он дернулся так, что стукнулся головой о потолочную балку.

– Иннокентий? – высунул Васька лохматую голову наружу, чем сильно испугал бабу Настю.

– Свят, свят, свят! – закрестила она воздух. – Ты что, Васька, как скаженный? Так ведь недолго и душу Богу отдать.

– Может быть, молочка хочешь? – приластилась к Ваське баба Маша. – Парное, только что доили.

Васька, честно говоря, молоком этим упился, наверное, уже на всю жизнь. Но поскольку ему нужен был какой-то предлог, чтобы участвовать во взрослом разговоре, он сполз на пузе с печки и устроился на лавке рядом с дедушкой.

– А что это за инок Иннокентий? – невинным голосом спросил он.

– Э-э! – махнул рукой дедушка Ваня. – Детские сказки одни.

– Кому – сказки, а кому – и не сказки! – не согласилась с ним бабка Настасья. – Жил здесь святой человек, вернее, родом был отсюда. Потом ушел в Москву белокаменную, там прославился как чудотворец. Но чудеса творил самые что ни на есть земные. Травами людей лечил, мазями, притираниями, банями, в общем, знахарь был, по-нашему. Ну и кому-то там не понравилось это, судили инока Иннокентия, наложили епитимью…

– Епи… чего? – спросил Васька.

– Наказание, – охотно пояснила бабушка Маша, которая тоже с детства любила слушать истории о самом знаменитом ее односельчанине иноке Иннокентии.

– Наложили, значит, епитимью и сослали сюда к нам обратно, в глухомань. Это сейчас здесь проезжего люда не бывает, а в те времена и подавно – медведи по улицам хаживали.

– Ну уж прямо и медведи! – не стерпел дедушка и усмехнулся в бороду. – Парочками тут, наверное, прохаживались, как по прошпекту.

– А тебе бы только всех критиковать, – подначила его бабушка Маша. – Тебе не интересно – ты не слушай. А внуку, может, пригодится: сочинение в школе писать.

– Пригодится, пригодится, – охотно закивал Васька.

– Так вот, люди говорили, – продолжала бабка Настасья, – что инок Иннокентий в Москве скопил несметные богатства. Хотел все это передать на строительство церквей да обосновать новый монастырь, но раз осудили его попы, то денег он им и не дал. Привез все сюда, поселился где-то в лесу, построил скит себе и с тех пор жил в уединении. Однако если в деревне какая хвороба приключалась, с людьми ли или со скотиной, чумка по курам пойдет, или у коровы роды трудные, Иннокентий тут как тут: помогал и снова в лес уходил. Жил он долго-долго. Видать, и вправду святой человек был. Но потом перестал в деревне появляться. И деревенские смекнули – помер он в лесу в одиночестве. Некоторые принялись искать скит Иннокентия, чтобы богатствами, значит, завладеть. Но сколько ни искали – никто так ничего и не нашел. Уж некоторые на том и разорялись: и за скотиной не ухаживали, и огород, и поле бросали, а все напрасно – будто растворился скит Иннокентия в лесу. Правда… – сделала паузу бабка Настасья, как опытная рассказчица, на одном из самых интересных мест. – Налей-ка мне, Машенька, чайку еще!