Андрей Томилов – Новые земли (страница 2)

– Только потому, что молодые, силушка через край плещется, только потому и посылаю их туда. Других уже пробовали, сам знаешь, – никто не выдерживает. А участок надо осваивать, надо, такая территория и пустует. И меня за такую работу по головке не гладят. Расскажи им всё, как есть. – Охотовед участливо смотрел в глаза, мягко придерживал под локоть. Яков Семёныч кивал головой, соглашался, но в конце разговора всё же спросил:

– Об чём рассказать-то? Ты вот всё повторяешь, дескать всё, как есть, всю правду, а в чём она, правда-то? Об чём рассказывать-то, хоть намекни.

Охотовед глубоко вздыхал, участливо смотрел в глаза, потом повернулся, медленно побрёл, и уже походя, вроде как не самое главное, сказал:

– Хоть чтобы живыми…, пацаны же совсем.

Яков Семёныч вышагнул из лодки на отмель, расправил спину, натруженными руками встряхивал:

– Костёр, костёр, ребятушки! Шибко чаю хочу, весь день пластаемся. Вам-то чего, лежите себе, ноги к небу задираете, вытягиваетесь, а тут править надо, – работа сурьёзная. А ежели ещё реку не знаешь, то лучше не суйся, вроде мели, да перекаты, а как подхватит, как подхватит, да попрёт по-своему, тогда только держись. Уросливая река. И встаёт дюже капризно, как зачнёт кипеть, с берега смотреть страшно. И верховик, смотри-ка, весь день верховик встреч сифонит, всю душу застудил, нутро потрогать, так оно, наверное, холодней ейной воды будет.

Но здесь же спохватился, вспомнил, что везёт ребят на зимовку, что не гоже так открыто плохое говорить о реке, которая, может так статься, что будет им родной, может даже кормилицей, тут же сменил тон:

– Нет, река, конечно, норовистая, но хорошая, рыбная. И проходная, ежели места знаешь, запомнишь, где проходы, даже в самую малую воду, а до прижима дойти можно. До прижима можно, в любую воду. Я про то, что норовистая, вот день едем, а верховик как сифонил, так и сифонит, и всё встреч. Потому, что с гор, вот и весь секрет. У меня вот, участок на той стороне, на пологой, там другое дело, конечно. Там до поворота встреч дует, а после поворота как раз в спину, так и подгоняет, так и подгоняет. Вот и петляешь по ней, петляешь. Я вот два дня еду, чтобы на участок попасть, а ежели напрямую, – там и смотреть-то смешно, рядом же.

Костя недалеко привязал собак боялся, что те убегут, совсем недавно обзавелись этими лесными помощниками, толком-то и не познакомились. С топором крутился возле залома, выискивая смолистую, сухую деревину, чтобы нарубить щепы на растопку. Лёшка тащил туда же, к залому рюкзаки, гремел котелком. Чай изладили быстро, заварили покрепче, предварительно кинув в котелок несколько смородиновых веточек. Костёр горел ровно, задиристо, но искрами не стрелял. Яков Семёныч снова своё:

– Осень на дворе, ребятушки, опасное время, шибко надо осторожничать с кострами-то, шибко. В лесу вообще не разводите, а то и сами убежать не успеете, только на реке, на косе, на островке где-то, и чтобы в безветрии. Ветер шибко коварный бывает, вроде чуть задувает, а здесь же так закрутит, что и не подумаешь, схватит головни из костра и закинет в лес. Страшное дело.

Пили чай с домашними лепёшками, пирожками, радовались хорошей погоде. Правда, к вечеру стало холодать, видимо сказывалось предгорье, за день они утянулись от устья километров на восемьдесят, а то и ещё больше. Натянули куртки, протягивали руки к костру. Яков Семёныч объяснил, что с утра, сразу за поворотом будет косая шивера, мелкое место через всю реку. Придётся тащить лодку бродом. И таких шивёр до прижима с десяток будет, так что завтра работа предстоит хорошая.

– Так что давайте укладываться спать, подниму вас чуть свет, задолго до солнышка. Планирую к обеду у прижима быть, выкину вас и бегом назад. У меня своих забот полон рот. Не охотовед бы, ни за какие коврижки не поехал в эту даль. Он добрый человек, вот и не отказал.

Яков Семёныч ещё что-то ворчал, разговаривал с кем-то, залезая в свой собачий спальник, правильнее сказать в спальник, сшитый из собачьих шкур, отвернулся, подставив костру спину и, почти сразу захрапел. Парни тоже стали устраиваться, Костя разложил спальник из верблюжьей шерсти, – купил по случаю и очень гордился этим приобретением, а Лёшка хотел постелить куртку, но передумал, лёг на лапник прямо в куртке и закрылся с головой тонким, лёгким одеялом.

Ещё до света, ещё только, только затеплилась заря на востоке, Лёшка уже прыгал вокруг прогоревшего костра, припадал на колени и старался раздуть едва тлеющие угли. Наконец у него это получилось и робкий, едва живой огонёк проклюнулся, протиснулся сквозь пучок сухих веточек и стал набирать силу, стал быстро и уверенно освещать спящих охотников, отражаться в близкой, текучей воде. Все зашевелились, стали просыпаться. Вода шуршала по камешнику, ласкалась к береговым скальным выступам, далеко, ниже переката, что-то всплёскивалось, может рыба играла на утренней кормёжке, а может выдра охотилась как раз именно за той рыбой, а то и просто, волна, заигрывая наскакивала на дрёмный камень и всплёскивала, радовалась рождению нового дня.

Заря быстро светлела, высвечивая скалы, нависшие с противоположного берега. Туман плотно и уверенно накрыл реку и, словно слившись с течением, неспешно струился следом за убегающей водой. Просыпался новый день.

Костя, приступив к берегу, хотел было умыться, но глянув на стылые струи, передумал, зачерпнул котелок и повесил на таган, над костром. Яков Семёныч проснулся с каким-то ворчанием, неохотно, неторопно вылез из своего тёплого спальника, прямо в носках отошёл на несколько шагов и справил малую нужду. На реку так и не посмотрел, принялся за чай. Уже после чая, и во время сборов всё ворчал и ворчал, будто переругивался с кем-то, или спорил по мелочам. Ушёл в лодку, только тогда поднял глаза на воду, на реку, даже удивился этому всему, можно было подумать, что он только теперь и проснулся, только теперь и понял, где он находится и что здесь делает. Даже помахал рукой парням, сидящим у костра, хрипло не то крикнул, не то рыкнул: – привет, промышленники, с новым денёчком вас! – Принялся вычерпывать воду из лодки, набравшуюся за ночь и снова всё бурчал себе под нос, бурчал, разобрать можно было только матерки, да и те, были лёгкими, не злобливыми и мало понятными. Но кого он материл и за какие заслуги, было и вовсе не понятно.

Всё уложили в лодку, сами уселись, Яков Семёныч не с первого раза запустил мотор и долго прогревал его, газовал на холостом ходу, низко кланялся, заглядывал, идёт ли вода. Отчалили и сразу окунулись в туман, который плыл откуда-то с верховий реки беспрерывным потоком, хоть и становился уже рваным, более прозрачным.

Только уселись, умостились, но сразу за поворотом причалили к мелководному перекату, пересекающему всю реку наискось. Река в этом месте была широкой, другого берега видно не было, он прятался за молочную пелену утреннего тумана.

– Всё, ребятки, приехали. Дальше волоком, кто за верёвку, кто шестом сзади подталкивать. Малость поработаем бурлаками. Это ничего, это полезно, чтобы не замёрзнуть.

Собак тоже выкинули, – куда они теперь денутся, не вернутся же назад, в деревню. Хотя, кто их знает, что у них на уме. Впряглись в бечеву, шестами упёрлись и помалу, помалу двинулись против течения. Лодка была перегружена, шла тяжело, часто цепляла камни и те грохотали по каменистому дну, увлекаемые упругим течением реки.

Туман совсем уплыл, рассеялся, только над тенистыми таёжными распадками ещё висели белёсые, рваные облачка и придавали тем неведомым распадкам какую-то загадочность, какую-то таинственность. Здесь же, по реке, весело плескалось утреннее солнце, слепило охотников, не давало толком разглядеть очередной перекат. Ещё и прохлада утренняя не схлынула, а на лицах блестел пот.

Собаки, растерявшись от внезапной свободы, сначала стояли в нерешительности, потом кинулись в обратную сторону, но быстро вернулись, догнали медленно пробирающуюся против течения лодку и теперь брели по мелководью, высоко поднимая ноги. Поглядывали на людей, присматривались, пытались определить, кто станет их хозяином.

Перетащили второй перекат, с трудом протаранили третий. Яков Семёныч уже не ворчал, уже просто не переставая ругался матерной бранью на свою лодку, на реку, за её дурной нрав, на воду, которая совсем упала, будто и не было тут дождей всего неделю назад. Вода, и правда, была совсем малая, на одном из перекатов пришлось вообще наполовину разгружать лодку, потом на себе перетаскивать все мешки, которые выгрузили.

Как планировал Яков Семёныч, – к обеду быть на прижиме, конечно же не получилось. Дотащились до прижима уже в потёмках, еле живые от усталости. Чуть пивнули чаю и повалились вокруг костра, не чувствуя ни рук, ни ног. Яков Семёныч ещё ворчал:

– Вот, так перетак. Вот поэтому и стоит участок годами не освоенный. Кому надо так хамаздаться? Никаких соболей не захочешь, так перетак. А вам ещё все эти шмотки на себе перетаскивать не знамо куда. Ой горюшко-то. Всякое желание охотиться пропадёт, так перетак.

– А чего туда таскаться-то? Почему здесь не построить зимовьё и отсюда охотиться? – Это Костя, раскинув руки, лежал на спине на камнях.

– Там база. Там геологи сколько годов жили, три, или четыре. Там обжито всё. База там, говорю вам. Да и участок, опять же, охота вся там. Сами потом увидите, поймёте.