Андрей Тавров – Шесть русских поэтов (страница 9)

Вспомнил в степи паровоз дыма веселые кольца. День запускал под откос красную голову солнца. Травы устали расти, верфи устали и дамбы. Спи, мой мальчишка, усни я – твоя черная мамба.

Война

Вот поле. Здесь ляжем сраженные гендерным игом. Ты больше не друг мне, и даже не соутоварищ по играм. Зачем ты позвал в это мертвое руссише поле идти целоваться с огромной седой головою. Когда все кончается, все очевидно на пальцах: Вот ветка качается, мама в руках с одеяльцем. Вот лица и лица, вот стены, забытые стены. Вот ванну набрали. Смотри, поднимается пена. По «Мишкиной каше», рванине советских сандалий нас долго учили, чтоб сразу же мы распознали друг друга в толпе, чтоб случилась отличная story, и story случилась, но кто-то нас жестко поссорил. Поссорил и смылся, соврав что пошел по нужде. Где мальчик? Где девочка? Где они, где они, где.

Шла

Я шла к тебе взлететь и умереть. Все либо пошло, либо иллюзорно. Погасло небо и спала земная твердь, подсвеченная кофиксом позорным. И как благословенные цветы, окурки падали из окон и балконов, боясь забвенья, горя, пустоты, я шла, не выходя из телефона. На свет, на навигатор, на курсор, сливая номера, пароль, удачу. Я лайков собирала крупный сор, как в забегаловке захватанную сдачу. Звенела мелочь стыдная в горсти, спина болела, пели хрипло вороны. Я шла к тебе, хотя могла идти совсем, совсем, совсем в другую сторону.

Пиши меня

Ко мне ходили: скульпторы, певцы эквилибристы, депутаты, боты. И целовали хладные сосцы, почти не отвлекая от работы. Все ходят в гости только по утрам. По вечерам же, поступая мудро, в квартирах разбирают старый хлам и молятся, чтоб наступило утро. А я лежу все там же, где лежу, подобная синице мертвой, белке.