Андрей Тавров – Шесть русских поэтов (страница 10)

Ищу я время и не нахожу, я потеряла и часы, и стрелки. Я потеряла чувства и слова, но вижу, как ты двигаешь треножник. Как хорошо кружится голова. Где кисть твоя? Пиши меня, художник.

Остоженка

Едут на фронт Иванов и Петров: клубы, спортбары, холмы. Жизнь наложилась на склейку миров, смесь капучино и тьмы. Едут, теряя знакомый вайфай, тянется времени жуть. Ты по старинке овец посчитай, если не можешь уснуть. Сколько их там, поднебесных отар, сколько овечьих голов. Не говори про войну, комиссар там Иванов и Петров. Все что осталось нам – сладкий кошмар, мерзость, обман, миражи. Тело свое покажи, комиссар, тело свое покажи.

«Я любила тебя, когда ты пил курил и жрал ночью…»

Я любила тебя, когда ты пил курил и жрал ночью, когда тебе было срать на общественное мнение и карьеру, когда ты шел, пошатываясь, по набережной, обнимался с бродячими собаками, когда цыгане выворачивали твои карманы, когда шлюхи целовали тебя в губы. Теперь ты избегаешь токсичного общения, ходишь по десять тысяч шагов в день, не пьешь даже кофе, взвешиваешь еду на специальных весах, стараешься не высказываться радикально, потому что это может навредить репутации. А я начала пить, курить и жрать ночью, потому что я скучаю по тебе. Потому что ожидание трезвости лучше, чем трезвость. Потому что бриллиант в грязи – это поэзия, а на прилавке ювелира – пошлость. Потому что все, кого мы любили,             уже мертвы.

Белый верх, черный низ

Вот опять прихожу. И опять – ни тепла, ни привета. Лишь два слова ответь – и я снова навеки усну. Ночь темна. Холодна. Но забористым выдалось лето, словно плата за то, что они провалили весну. Коридор. Лунапарк. Галерея надежд и затмений. В захолустном музее туалет на втором этаже. Мне так нравился ты. И так нравились длинные тени на зеленой траве. Но поверь, мне не надо уже перспектив, обещаний. Мне нужно какое-то слово, чтобы смело шагать, понимая, что лестница вниз. Мы стоим словно в детстве на празднике школьном сурово. Только б лечь и уснуть. И уснуть. Белый верх, черный низ.

Вадим Месяц

Вадим Месяц – поэт, прозаик, переводчик. Руководитель издательского проекта «Русский Гулливер». Родился в 1964 году. Закончил физический факультет Томского Государственного Университета, кандидат физико-математических наук. Долгое время жил в США, возглавляя Русско-Американскую культурную программу при Stevens Institute of Technology. Член союза Российских писателей, союза писателей Москвы, «Международного ПЕН-центра» (Москва) и др. Автор стихотворных сборников «Календарь вспоминальщика» и «Час приземления птиц», «Безумный рыбак» и «Норумбега», «Цыганский хлеб» и «Тщетный завтрак», «500 сонетов к Леруа Мерлен» и «Пани Малгожата», сборников рассказов «Когда нам станет весело и светло», «Вок-Вок», «Стриптиз на 115-й дороге», романов «Ветер с конфетной фабрики» и «Лечение электричеством», «Правила Марко Поло» и «Искушение архангела Гройса», «Дядя Джо» и «Книга отца и сына. Последние битники» и др. Лауреат премии «New Voices in Poetry and Prose» (USA), Бунинской премии, премии им. П. Бажова, премии Союза российских писателей, финалист «Русского Букера» и др.

«…стихи… понравились мне чрезвычайно – как мало что в жизни мне нравилось. Они – стихи эти – вызывают во мне зависть не столько даже к тому, как они написаны (хотя и к этому тоже), сколько к внутренней жизни, за ними происходящей и их к жизни внешней вызывающей…»

«Вадим Месяц привнес в русскую поэзию ноту живого варварства или одухотворенной брутальности, тем более ценную, что исходит она не столько из глубин бессознательного, сколько из родников изощренного разума и тонкого интеллектуального усилия».

«Что забирает в этих текстах – непредсказуемость повода. Для меня это жанр “путешествий”. В описанных перемещениях есть угрюмая настороженность беглеца, передается концентрация ориентировки в местах, дизайн которых осуществляется на глазах… Есть целый заповедник ситуаций, принадлежащих только Месяцу, и никогда до этого не попадавших в чье-либо поле зрения…»

В гостях на Родине

Иосифу Бродскому

Разолью чернила, забуду искать бумагу, потому что время идет только снаружи.