Андрей Столяров – Танцуют все (страница 2)
Вот такая обычная российская катавасия.
Собственно, ничего страшного не произошло. Еще было время направить документы в пару вузов с медицинскими факультетами, где оставались места, или переориентироваться в том же Первом меде на лечебное отделение, со своим рейтингом Адель туда бы прошла, но она вдруг уперлась: либо на клиническую психологию, либо – никуда. Переубедить ее я не смог. В результате это «никуда» и материализовалась.
Для Адели это было колоссальное потрясение. Постепенно я начал догадываться, что поразила ее даже не внезапная катастрофа, не крушение планов, вынашивавшихся целый год, а равнодушная механистичность всего этого действа. Никто не глянул в ее сторону. Никого не интересовало, чего хочет сама Адель. Для бюрократического круговорота системы образования она была не человеком, не личностью, стремящейся к чему-то и уже прочитавшей множество специальных книг, а блеклой цифрой в графах отчетности, бумажной фишкой, которую небрежным движением смели за ненадобностью со стола.
Поступить на платное отделение, как я предложил, она категорически отказалась.
– Спасибо! Чтоб на меня смотрели как на круглую дуру?
В общем, Адель погасла. Жизнь ее из кипения замыслов и надежд превратилась в болотный застой. Она словно зависла в летаргическом безразличии. Заблокировала телефоны подруг, не отвечала на сообщения. Неслышно ступая, как призрак бродила целыми днями по комнатам, подолгу не задерживаясь нигде. Книги свои свалила в угол у шкафа, и они покрывались там пылью, которую она запретила стирать. Было во всем этом что-то потустороннее. Как из загробного мира, звонил из Дюссельдорфа Арсений: что там у вас происходит? Звонила оттуда же Ева, требовала ответа: почему я не уследил на ребенком? Что я мог им сказать? Следить за ребенком, по-моему, должны были родители. А если родители умотали бог знает куда, ребенка бросили, сочтя, что он им, по крайней мере на первых порах, будет обузой, то нечего удивляться. Конечно, ничего подобного я Еве не говорил: чувствовал и свою вину, хотя, честное слово, не понимал, в чем она заключается. Разве что в том, что Арсик из застенчивого милого мальчика, легко краснеющего, смущающегося, больше всего на свете любящего леденцы, превратился в Арсения, кандидата наук, классного специалиста, жестковатого, твердо знающего, чего хочет: работать в престижной фирме, на Западе, получать зарплату в евро, а не в рублях, жить, как подобает белому человеку, – так он высказался перед отъездом в Германию.
Я знал, что это были мысли Евы, а не Арсения. Арсений их просто озвучивал в более четких словесных формулировках. С другой стороны, они уже давно стали его собственными мыслями и словами, убеждениями, которые невозможно было поколебать.
Наверное, я был к нему не совсем справедлив. Ведь это неплохо, когда у человека есть в жизни конкретная цель. К тому же в сентябре Арсений сказал, что они с Евой приглашают Адель пожить немного у них: присмотреться, освоиться, может быть, останется навсегда, подкачает язык, поступит в Дюссельдорфский университет, тем более что базой его является медицинская академия. У них все налаживается. Ему продлили контракт еще на три года, с получением гражданства, с официальной натурализацией теперь сложностей нет.
Адель на это лишь вяло кивнула:
– Ну, можно съездить. – И добавила, вероятно, почувствовав, как у меня болезненно затрепыхалось сердце. – Не переживай, еще ничего неизвестно.
И действительно, вернулась она уже через две недели: в новой куртке, в новом кашемировом свитере, в новых сапожках с замшевой декоративной каймой. Однако – все такая же летаргическая. Что там у них произошло, никто мне толком не объяснил. Арсений, позвонив перед ее прилетом, коротко бросил:
– Ты превратил ребенка черт-те во что.
А сама Адель через пару дней сказала:
– Чего они все там улыбаются? Один говорит, что жена у него заболела, тяжелая операция предстоит, – и улыбается. Другой рассказывает, что исламист с ножом ранил трех человек, смертельно, на улице, – и опять улыбается. Третий рассказывает о коррупционном скандале в мэрии – и улыбочка до ушей.
Путаясь от горячей радости при виде ее, я кое-как объяснил, что таковы особенности современной европейской культуры: приоритет толерантности, гуманизация социальных контактов, минимизация негативных эмоций, чтобы не загружать других своими проблемами, извещать о них, но не требовать сопереживания.
– Так проще и легче жить.
– Я и говорю – идиоты.
И еще сказала, это уже об Арсении с Евой:
– Знаешь, что их волнует больше всего? Что они живут в квартире, а не в собственном доме, как полагается успешным специалистам. Лужайка им нужна, где можно устраивать барбекю, бассейн им нужен, гараж автоматический на две, лучше на три машины. Вот увидишь, лет через пять у них все это будет: возьмут кредиты, выплачивать будут всю жизнь, переломятся пополам… – На секунду прижалась ко мне. – Не хочу жить с ними, хочу – с тобой…
Мне тогда показалось, что она оживает. Но нет: просто короткая вспышка полузабытых эмоций. Уже через пару дней Адель снова смотрела на все, как сквозь расплывчатое стекло, устроилась на работу в какую-то мелкую фирму.
– Чем ты там занимаешься?
– Да так… системный учет по сбыту… ничего интересного…
Год прошел без каких-либо неожиданностей. Бывают такие периоды времени, которые состоят из ненавязчивой пустоты, из бессобытийного тлена: если схлопнуть их по календарным границам, то – ни звука, ни ощущения, словно не было вообще ничего. А весной, уже ближе к лету, Адель, видимо, отстоявшись в намерениях, мельком, но непреклонно сказала, что не хочет никуда поступать, ни к чему, и так все нормально.
Я постарался не выказывать своего огорчения. Я все же надеялся, что время излечит ее от апатии. Тем более что как раз в эти дни, после краткого приступа квелости, Адель начала оживать. Появилась в ней какая-то внутренняя энергетика. Она точно заново родилась. Правда, энергетика эта, на мой взгляд, была странная, словно в куклу, которая еле двигалась, вставили свежую батарейку: непрерывная, без спадов и сбоев, неосмысленная, чисто механическая динамика. Нормальные люди так себя не ведут. Это сперва насторожило меня, а потом стало серьезно тревожить.
У меня тогда, разумеется, и мыслей не было, что это не единичный случай, а эпизод громадного по масштабам процесса, захватывающего тысячи и десятки тысяч людей. Что разворачивается в цифровой тиши титаническое преобразование мира, вся структура его необратимо меняется: идет сражение, которое нами фактически уже проиграно, гибнут батальоны, полки, дивизии, рассеиваются целые армии, капитуляцию, конечно, еще никто не подписывал, но она постепенно утверждает себя как свершившийся факт. Что воронка событий неумолимо затягивает и меня, что я тоже тону, тоже гибну, хотя и не подозреваю об этом.
Смыкаются над нами волны Великой Гармонии.
Трудно сказать, как все развивалось бы дальше. Вероятно, я еще долго бродил бы в потемках, недоумевая, тычась холодным носом то туда, то сюда. Нельзя исключить, что вообще не выбрался бы из них. Или выбрался бы, когда уже было бы поздно. Но тут, как в жизни бывает, в дело вмешался случай: мне позвонил Иван Карогодов и спросил, не могу ли я дать ему небольшую аналитическую консультацию.
– Иван! Заходи! Буду рад! – откликнулся я.
А может быть, это был и не случай. В интерпретации Гегеля случайность – это проявление закономерности. Все, что происходит в мире, внутренне обусловлено. Ведь даже Эйнштейн однажды сказал: «Бог не играет в кости». Однако Бор ему тут же ответил: «Не учите бога, что ему делать». В том смысле, что в фундаменте мироздания присутствует квантовая неопределенность.
Так или иначе, но ближе к вечеру раздался звонок, уже в дверь, и с этого момента история приобрела совершенно иной характер.
С Иваном мы познакомились лет пять назад, когда в одном Заведении (назовем его так) я читал короткий спецкурс по психологии толпы и методам управления стихийным сознанием больших масс людей. В связи с цветными революциями, сотрясавшими многие страны, и спонтанными протестами, вспыхивавшими по всему миру, вплоть до штурма Капитолия в Вашингтоне, тема была более чем актуальная. Курсанты слушали меня внимательно, задавали вопросы, подчас такие, что вздрагивал их куратор, молчаливый и тоже очень внимательный капитан. Вздрагивал, но, замечу, чрезмерную активность аудитории не пресекал. А после первой же лекции некий молодой человек напросился проводить меня до метро (получил на это специальное разрешение от куратора) и всю дорогу донимал вечной проблемой теории и практики: как мышление превращается в деятельность, созерцание – в праксис, то есть в конкретный поступок, осознание мира – в необходимость его изменения. Все это в его исполнении был детский лепет, но уже тогда я почувствовал в Иване неуемную, страстную любознательность, редкое качество, свидетельствующее о потенциале ума, и еще более редкую характерологическую черту – стремление во всем докапываться до сути, до основ, на которые в идеале должны опираться любые аналитические построения. Черту, надо сказать, опасную для карьеры, но необходимую для интеллектуальной возгонки, если уж ты взялся за это дело. Позже мы беседовали с ним еще несколько раз, я написал положительный отзыв на его курсовую работу, посвященную – ни много ни мало – аспектам социальной неопределенности, а затем он Заведение окончил, вполне успешно, распределился, пропал из виду, со студентами и курсантами это бывает.