Андрей Столяров – Танцуют все (страница 4)
– То есть тщательное соблюдение социальных ритуалов и норм?
– Да… пожалуй… – после паузы, несколько опомнившись, подтвердил я.
– Алексей Георгиевич, позвольте мне осмотреть ее комнату.
Я тоже насторожился:
– На симптоматику наркомании это совсем не похоже. Скорее наоборот…
– Позвольте, – настойчиво, со следовательским нажимом повторил Иван.
– Ну… если ты считаешь, что это необходимо…
Мы прошли в комнату Адели. Я заметил, каким цепким профессиональным взглядом Иван ее охватил: желтенькие полупрозрачные занавески на окнах, литографии на стене, Петербург осенью и весной, письменный стол, зеркально-паркетный пол, диван, сейчас сложенный, где цветные подушки образовывали строго выверенный по расстояниям ряд. Я как бы увидел это его глазами: не комната, а вылизанная до блеска витрина в мебельном магазине.
Что-то неживое, картинное.
Для манекенов, не для людей.
– Я загляну в ноутбук? – спросил Иван.
Поколебавшись, мне это было не слишком приятно, я все же кивнул.
Иван поднял крышку.
– Надеюсь, он не на пароле… – Причмокнул, дернув щекой. – Надежды не оправдались… Когда у нее день рождения?
Я сказал.
Иван пробежался по клавишам:
– Нет… А если наоборот? Тоже – нет… А у вас?
– Что у меня?
– Когда у вас день рождения?
Я неохотно назвал дату. Мне это нравилось все меньше и меньше.
– Так… число, месяц, год… Нет… А если месяц буквами?.. Опять – нет… А если наоборот?.. О, проехали!.. – Он хлопнул в ладони. – Ну – все как всегда!.. Теперь – история посещений… Надеюсь, Адель ваша ее не чистит…
Я кашлянул, собираясь его прервать. Это становилось невыносимым. Иван вскрывал жизнь Адели, как раковину моллюска, обнажая влажную беззащитную мякоть. Или словно подглядывал в щелку за женщиной, которая переодевается.
– Иван, подожди…
Но тот уже щелкнул по нужной клавише.
– Ого!.. – и застыл, всматриваясь в экран.
Я тоже нагнулся.
По экрану тянулся список адресов-посещений, написанных мелкими буковками.
Мне это ни о чем не говорило.
Однако Иван снова сказал «Ого!», – после чего двинул мышкой и развернулась картинка в ярких и одновременно как бы зловещих тонах: средневековая башня из крупных неровных камней в окружении петербургских домов с черными стеклами.
Какое-то все безжизненное.
– Да, конечно, – пробормотал Иван. – Этого следовало ожидать… Видите?.. Но мы туда не пойдем… – Мановением пальца он убрал картинку с экрана. Не отрываясь от ноутбука, сказал. – Алексей Георгиевич, это не шутки. Никогда, подчеркиваю: никогда, не входите в эту игру. Кто бы вам это ни предлагал, чем бы он… или она… это ни мотивировали…
– А что там такое? – растерянно спросил я.
– Там – смерть…
Позже Иван признался, что в тот момент, когда на ноутбуке Адели всплыла заставка Игры, его как будто что-то ударило в мозжечок. Он и раньше, перебирая в своем расследовании кипы бумаг, беседуя с людьми, сопоставляя противоречивые факты, натыкался на упоминания о некой Игре, но – косвенно, где-то на периферии, воспринимая данные сведения как неизбежный словесный мусор, который следует разгрести, но в подсознании его они, вероятно, накапливались, сцеплялись друг с другом и тут, после очередного свидетельства, достигли критической массы. Вспыхнуло, как при атомном взрыве. Он еще не мог объяснить всех деталей, не мог постигнуть в целостности их смысл, не в состоянии был описать механизм игрового воздействия, но по горячему биению крови, знакомому любому, кто проводил мучительные расследования, по колокольному звону в висках понял – это то, именно то, что он так долго искал.
И тут я услышал, как поворачивается ключ в замке.
– Уходим! – сдавленный шепот мой был словно из триллера.
– Что?
– Это – она…
К счастью для нас, Адель задержалась в прихожей: размещала две сумки с купленными по дороге продуктами. Когда мы вышли – оба с каменными физиономиями, она как раз бралась, чтобы нести их на кухню.
Я засуетился:
– Оставь, оставь!.. Помогу!.. И вообще – познакомься, это Иван, мой бывший… студент… Иван, это Адель.
– Очень приятно, – сказала Адель.
И одарила нас улыбкой кинозвезды.
Иван промолчал.
В чем дело?
Я обернулся к нему.
Иван замер, словно остолбенев.
Глаза у него были странно расширенные.
Он, не отрываясь, смотрел на Адель.
Велика и богата была Ринея, появившаяся на карте мира в незапамятные времена. Лежала она между двух океанов и омывалась пятью морями, также выходившими в океанский простор. Распахивались из нее пути во все стороны света. Привольны были реки Ринеи, текущие и с севера на юг, и с юга на север, безграничны были ее леса и покрытые сочными травами степные равнины. Обильны были недра ее, содержащие руды, нефть, золото, редкие минералы. Многочисленные народы населяли Ринею, говорили они на разных, иногда экзотических языках, но все издавна ощущали себя ринеянами, единой дружной семьей, спаянной кровным родством. И если вторгался в Ринею враг, то такой же единой семьей поднимались они на защиту родной земли, сражались стойко и мужественно: враг, упоенный своей кратковременной силой, терпел сокрушительное поражение.
Разумно властвовали в Ринее правители, прислушивавшиеся к нуждам народов и прозревавшие глубинные чаяния их: не думали они ни о почестях, ни о славе, ни о наградах, ни о личном богатстве, но лишь о благоденствии великой страны. А когда правитель начинал ощущать, что его срок власти исчерпан, что силы, источенные государственными трудами, не позволяют ему служить Ринее, как раньше, он уходил в монастырь, предварительно назначая себе преемника, который отбирался из числа лучших людей.
Царили в Ринее покой и согласие. Мирно и счастливо жили ринеяне, восхваляя мудрость своих правителей и милость своих богов.
И вдруг, точно треснуло небо, обрушились на Ринею неисчислимые бедствия. Откуда-то начали появляться люди, называющие себя либерами (от древнего слова «либа», означающего свободу), которые провозглашали, что мир изменился, что нельзя жить по старым законам, уже не соответствующим современности, и что нужна новая жизнь, совершенно иная, чем прежде. Немного было либеров, но звонки были их голоса и неутомимы были они в своих проповедях. Началась всеобщая смута в умах. Многие ринеяне, очарованные красивыми лозунгами, тоже возжаждали чего-то иного. Правда, что такое новая жизнь, не мог объяснить никто: одни хотели одного, другие – другого, третьи – третьего, а четвертые – вообще такого, что уже не вмещалось в сознании человека. Появились даже безумцы, утверждавшие вообще неслыханное: что мужчины могут – в плотском отношении – жить с мужчинами, а женщины – с женщинами, и это не противоречит природе вещей. Причем каждый был абсолютно уверен, что он один знает, какой должна быть новая жизнь, а всякого несогласного объявлял тупым ничтожеством и врагом.
Заразились либерским безумием и населявшие Ринею народы. Оказалось вдруг, что ринеяне уже не одна семья, живущая по законам любви, взаимности и родства, но каждый народ считает себя особенным, избранным и несправедливо ущемленным другими. Высказывались претензии, сыпались оскорбительные обвинения, начались конфликты и открытые столкновения на границах «исконных земель», кое-куда пришлось даже вводить войска, чтобы избежать кровопролития.
К сожалению, тогдашний правитель Ринеи был уже стар и слаб, таким же дряхлым и немощным было его окружение, он уже не способен был на энергичные действия, но вместе с тем медлил и со своим уходом, не назначал преемника, опасаясь – и не без оснований, – что перемена власти еще больше усилит смуту. Ситуация тем временем ухудшалась, страна из великой державы, из града, сияющего на холме, превращалась в рыхлый конгломерат автономий, требующих себе все больше и больше прав.
Ринея находилась на грани распада, и соседи, давно зарящиеся на природные богатства ее, завидующие ее величию, уже стали потихоньку концентрировать войска в приграничных районах, рассчитывая в случае краха урвать себе жирный кусок.
В этот момент появились маглоры.
Позже возникла легенда, что это вообще были не люди, а сгущения всепроникающего эфира, связующего компьютеры и айфоны, природа которого была до сих пор неясна, сгущения, выражавшие желания миллионов и потому воплотившиеся в людей. Само слово это в переводе с магического языка древних означало «спасители», а в качестве особого Знака, выделяющего их среди других, маглоры надевали кожаные ошейники, показывая тем самым, что не для себя они живут, но – исключительно для страны. И так сильна была вера их, настолько они проникались ей, что ошейники эти срастались с телом, образуя вокруг горла кожистое кольцо. Непоколебимы были маглоры в своем призвании и несокрушимы в своей правоте. Шаг за шагом, упорно продвигались они к намеченной цели. И однажды утром пробудившиеся ринеяне узнали, что старый правитель сегодня ночью добровольно ушел в монастырь, а новым правителем, по совету достойных, назначен Великий Маглор. И, приникнув к телеприемникам, услышали и узрели они, как Великий Маглор, клянясь скипетром, взывая к Вечному Небу, обещает, что теперь воцарятся в стране Закон и Порядок.