Андрей Стерхов – Последний рубеж (страница 46)

— Вы это серьезно? — не поверил Седой.

— Более чем. Вы знаете, что абсолютно все открытия, положенные в основу теории Над-Пространства, сделали ашкенази, страдающие синдромом Тея-Сакса?

— Не может быть?!

— Точно, — кивнул Харднетт.

— Так уж и все?

— Абсолютно.

— А откуда, уважаемый, вы это знаете? — все еще не верил Седой.

— Откуда? — Полковник задумался. — Ну, скажем так, обобщил и проанализировал некоторые данные.

— Закрытые?

— Почему закрытые? Все эти сведения свободно публиковались в различных монографиях. А что, вас что-то смущает?

— Нет-нет. Просто… Просто ничего подобного слышать не доводилось.

— Не удивительно. За всем не уследишь и все не переваришь. Никакой памяти не хватит. — Харднетт постучал по голове в районе Д-зоны. — Даже этой.

— Согласен, — кивнул Седой.

— Так вот, послушайте. Когда все необходимые открытия по Над-Пространству были сделаны, ашкенази перестали… В общем, болезнь Тея-Сакса больше не наблюдается. Восемьдесят лет уже как не наблюдается. Думаете, все это случайно?

— По-вашему, Предтечи так задумали?

— Именно. Функция полностью реализована — функция отключена. Вот и Проводники тоже заточены под определенную функцию. И, слава Богу, что настали такие времена, когда они могут исполнить свое предназначение.

— Вы это с таким придыханием говорите, будто завидуете им, — улыбнулся Седой.

— Да, завидую, — признался Харднетт. — А как тут не позавидовать?

— Чему именно вы, уважаемый, завидуете?

Полковник не стал спешить с ответом. Сначала подлил вина в бокал, пригубил и дал возможность горячему жирному осьминогу расползтись по нутру. Только потом, видя, что неугомонный сосед все еще ждет ответа, сказал:

— У меня вызывает зависть то обстоятельство, что они теперь знают, зачем существуют.

— Даже так?! — удивленно воскликнул Седой. — А зачем они, на ваш взгляд, существуют?

Харднетт пожал плечами:

— Разве не понятно?

— Если честно — как-то не очень.

— Полагаю, смысл их существования именно в том, чтобы дать возможность разбросанному по Вселенной человечеству собраться в кучу. Утилитарная, конечно, задачка, но все же привносящая в их жизни хоть какой-то смысл.

— Да уж, есть чему завидовать, — разочарованно протянул Седой и спросил: — А мы, люди, надо понимать, не знаем, зачем существуем?

— Думаю, что нет, — посетовал Харднетт. — Я, например, не знаю. По большому счету, конечно. Вы знаете?

Седой не ответил, и полковник продолжил:

— Не считать же, ей-богу, смыслом существования человека две эти наши извечные забавы — инфантильное созерцание звездного неба над головой и бесперспективное деление всего подряд на Добро и Зло. Чушь! Тогда уж лучше думать, что человек рождается единственно для того, чтобы выпить энное количество замзам-колы, потом энное ее количество, извините, отлить и тут же помереть. Так честнее… Мускус.

— Что «мускус»? — не понял Седой.

Харднетт шумно втянул ноздрями воздух:

— Никак не мог вспомнить запах. Чувствуете — мускус?

Седой поводил носом:

— Нет.

Повисла пауза.

Первым ее нарушил Седой. Постукивая пальцами по обложке книги, он вдруг заявил:

— А я, пожалуй, скажу вам, уважаемый, зачем мы существуем.

— С интересом выслушаю, — откликнулся полковник, вновь потянувшись к бокалу.

— Если исходить из вашей же логики, то существуем мы единственно для того, чтобы дать жизнь Проводникам.

— Занятно… — Харднетт поднял бокал и поднес к свече. — Они для нас, а мы для них. Правда, занятно. Я с такой стороны никогда на это дело не смотрел. Только…

Полковник замер: пламя, которое он наблюдал сквозь гранатовый фильтр, завораживало.

— Что вас, уважаемый, в этом смущает? — не выдержал его молчания Седой.

Харднетт вздрогнул, поставил бокал на скатерть и, не без усилия вспомнив, в чем состоит суть их философской беседы, включился:

— Если мы для них, а они для нас, то тогда напрашивается и встает в полный рост новый вопрос.

— Какой же?

— Очевидный. Зачем существует этот симбиоз — мы и они? Ведь зачем-то он существует.

Седой пожал плечами и вдобавок развел руками: мол, тут надо подумать и подумать основательно.

— Быть может, просто для экспансии? — предположил Харднетт. — Чем не цель?

— Возможно, что и для экспансии, — поддержал было версию Седой, но тут же ее и опроверг: — Только экспансия — это все же, согласитесь, инструмент достижения цели, а никакая не цель. И уж тем более не Цель с большой буквы.

— Ну да, наверное, — лениво признал полковник очевидное. — Тогда где ответ?

— Я так скажу. — Седой зачем-то переложил книгу с места на место. — Вопрос этот — болото. И лучше туда не лезть. Попадете в омут темы Спасения и сгинете.

Харднетт, повертев бокал по часовой стрелке, согласился:

— Это точно. Та еще топь.

Потом крутанул против часовой и добавил:

— Но все же этот наш симбиоз не случаен. Хоть убейте — не случаен. В нем есть какой-то высший смысл. Я уверен. Ничего случайного в мире не бывает, и в любом явлении больше смысла, чем нам кажется. Мир просто-напросто наполнен смыслами. Он ими наполнен, как бочка сельдью. Плотно. Беда наша в том, что мы не умеем их распознать… Пока.

— Пока? — иронически прищурился Седой.

— Ну да, — подтвердил Харднетт. — Пока.

— Нет, вы, уважаемый, все же большой оптимист!

— Тем и живу. Когда бы не эти, милые моему сердцу заблуждения, сам бы себя сгрыз давно.

В эту минуту официант, наконец, принес заказ и отточенными, почти акробатическими движениями выставил блюда с подноса на стол. Полковник поблагодарил кивком и взялся за приборы. Сосед же вновь раскрыл книгу.

И каждый занялся своим делом.

Но через некоторое время обнаружилось, что Седому после случившегося разговора отчего-то не читается, а Харднетту под вычурные импровизации юного пианиста кусок в горло не лезет.

Видя, как лениво он елозит вилкой по расписанному лилиями фарфору, сосед спросил:

— Простите, уважаемый, а вы, если не секрет, куда следуете?