Андрей Соболев – Хартия Теней (страница 5)

Покидая родные закоулки некогда почти столичного города, ныне превратившегося в сонную лощину, Карл зашёл на кладбище. Для большинства это место – о потере; для него – о странной страсти жить. Здесь даже природа казалась тише, чем где бы то ни было: ветер говорил полушёпотом, трава не смела колыхаться без повода. Он остановился у могил правителей, соседствующих с могилами тех, кто лишил их трона: ирония истории выстраивала пары точнее любого протокола. Карл никогда не понимал, зачем люди обустраивают захоронения – похоже на чувство вины или на эгоистическое неприятие того, что чей-то путь завершён. Усопшие, продолжающие влиять после смерти, – это ловушка догмы: голос мёртвых заставляет живых мыслить чужими мыслями. Он постоял ещё миг, вдохнул терпкий запах сырой земли и, не перекрещиваясь, пошёл к коню. Впереди была дорога – и работа, которую не делает никто, кроме него.

Глава первая. Огонь

Часть вторая. Амелия

«Не стоит зарекаться от суммы да тюрьмы,

иначе говоря: умереть может каждый – от руки каждого».

Ночь стояла безоблачная и безветренная; звёзды рисовали на небе свои древние узоры, будто раскрывали на мгновение тетрадь богов. Свет их был не холоден, а внимателен – словно в каждой точке горела отдельная стихия, непостижимая человеческому уму. Было суперлуние: редкая, огромная, великолепная луна висела так низко, что, казалось, её можно зацепить клинком, – и светила почти как солнце. Середина лета держала тепло; в местных садах уже раскрылись лилии, и воздух был густ от их терпкого, почти благовонного запаха.

Она скользнула в кабинет бесшумно, как тень, что умеет не отбрасывать тень; дверь дрогнула и впустила тонкую полосу сквозняка – это был единственный звук. Окинув комнату быстрым, цепким взглядом, отметила: плотная роскошь старой мебели, настенный ряд охотничьих трофеев, коллекция картин в причудливых рамах, тяжёлый камин, большой письменный стол из резного красного дерева. Подошла к столу, выдвинула один, другой ящик: бумага, бесполезные ей свидетельства, мешочки с песком, перья, чернила. Третий ящик упёрся в замок. По виду – упрямец: отмычкой не взять, а дёргать – поднимать шум. Она наклонила голову, коротко шепнула:

– Ов Кл Инг.

Щёлкнуло, словно в замке отлегло чьё-то сердце. Ящик открылся.

Внутри лежал кортик – короткий двулезвийный клинок ромбовидного сечения. Сталь плоская, ровная, с травлёным орнаментом из виноградной лозы и лавров, среди которых теснились короны и парящие орлы. Рукоять – прямая, золотая, бочкообразная, прямоугольного сечения с фасками; сверху и снизу – конические тульи, усыпанные сапфирами, бриллиантами, рубинами. Ножны – деревянные, в белой коже, с золотым прибором: устье и наконечник зубчатые, рисунки перекликаются с клинком. Амелия взвесила кортик в ладони – и тень удовлетворения прошла по лицу.

Уходя, она подцепила раму ближайшей картины, хирургично вырезала полотно и свернула – как свиток. Покинув старую усадьбу градоначальника, вышла к пойменному лугу: половодье расплескало воду, трава дышала мутным зеркалом. Гнилой поваленный ствол лежал у кромки; она стронула его ногой, толкнула в воду, вскочила, прошептала заклятие – и неторопливо, как сновидение, отчалила.

Пристань Фаэля приняла её молча. Узкие тёмные проходы между домами пахли дегтем, пряностями и азартом. Амелия держала путь к лавке скупщика Эмита – продать картину было делом не столько нужды, сколько привычки. На ней был чёрный плащ; на плаще золотыми нитями – старый, забытый почти всеми герб: половина львиного лица и половина вороньего, причём ворон был слеп, и слепота была вышита так тонко, что её невозможно было не заметить. На ногах – штаны из кожи пятнистого дракона, окрашенной в мрачный чёрный; поверх – лёгкий, по-гномьи искусный доспех из ныне неизвестного сплава, позолоченный и обшитый двойным слоем крокодильей кожи по красному бархату так, что лишь кромки выдавали роскошь.

Ночью город не замирал – он менял актёров. У дверей домов терпеливо позвякивали фонари; при входах в бордели стояли разряженные в меха профурсетки – живые вывески для тех, кто днём называл эти места «чайными». На площадях шли кулачные – ночные отличались только тем, что ставки принимались на характер смерти. В тенях сновали голодранцы – просить, красть, выживать; разбойники щупали взглядом тех, кто любил ходить без охраны.

– Тётенька, тётенька! – к ней подлетел мальчишка. – Помогите! Там тятька… сознание потерял!

Амелия не сбилась с шага. «Никакого там «тятьки», – подумала. – Есть ножи, мешок и людская жадность». Мальчишка исчез в переулке; драка стала неизбежной. Амелия остановилась у водостока, выдернула вакидзаси – однолезвийный клинок малой кривизны – и тихо сказала:

– Акрон.

Капля с трубы упала на кромку – лезвие засияло бледно-голубым, прежде всего заметно под лунным светом. Заклятие заострило сталь многократно.

Она растворилась в полосе тени; двое прошли мимо, трое – сзади. Рывок – и всё кончилось прежде, чем успели родиться крики: одному голова слетела, будто её смахнули с плеч пером; другой, лежа, трясся, пока кишки искали дорогу обратно; ещё двое сползали по стене, словно тонули с мозгами наружу. Ночью правил немного, но их достаточно: думать прежде, чем нападать, – редкий талант у тех, кто зовёт себя предпринимателями криминального толка.

Она рассеяла заклятие, убрала клинок. Обыск – деловито, без ненависти: кошели, перстни, амулеты – всё, что теперь называлось трофеем, и никак иначе; напали они. Увидев за углом того самого мальчишку, бросила ему пару медных:

– Теперь уж твой «тятенька» точно без сознания. Лично убедилась.

– И что мне делать, тётенька?

– Не знаю. И всё равно, – сказала и пошла дальше.

Этот ребёнок – один из тысяч купленных и проданных, чтобы служить чьей-то мерзости за миску похлёбки. Жалеть можно всех – но если кидаться спасать каждого, погибнешь первой.

В лавке Эмита толпились трое. Амелия распахнула дверь и таким мягким, певучим голосом, что у двоих мурашки пошли по коже, крикнула:

– Все вон. Лавка закрыта.

Один – по виду охотник, арбалет на плече, улыбка из тех, что не выживают к сорока, – громко засмеялся:

– Разве не смешно? Посреди ночи вламывается разодетая шлюха и срывает мне сделку. Вон за дверь, кукла. Тут мужчины делом заняты.

Второго слова он не успел подобрать: Амелия ударом ветра оказалась рядом; один её клинок прибил его ладонь к прилавку, второй остановился лезвием вверх под его «хозяйством».

– Ещё пискни, – улыбнулась, – и я от уха до уха.

Охотник, надо отдать должное мускулам, не пискнул; но, увидев её ярко-жёлтые, змеиные глаза, застыл.

– Господа, – примирительно поднял руки Эмит, – лавка закрыта. Немедленно.

– Хорошо-хорошо! – сдался охотник. – Только пусть уберёт железки!

– Госпожа Амелия, – простонал скупщик сквозь улыбку, – черти б тебя драли, отпусти моих гостей.

– Научись думать, прежде чем открывать свой поганый рот, – сладко сказала Амелия. – Иначе язык отрежу.

Клинки исчезли так же тихо, как возникли. Клиент с ватагой испарились со скоростью гепарда. Эмит тяжело вздохнул.

– Какого дьявола ты творишь? – начал он своей вечной, липкой нотацией. – Врываешься ночью, срываешь сделку, пугаешь клиентов… Назови хоть одну причину, по которой мне стоит вообще с тобой работать!

Амелия не слушала; облокотившись о стойку, лениво изучала новые витрины. Потом метнула ему холщовый мешок. Скупщик поймал, развязал, вгляделся – и голос у него стал мягче воска:

– Картина… Шарля де Франко? Где… где ты её…

– Неважно. Плати, или я найду другого, – отрезала она.

– Тише, принцесса, тише… сорок тысяч крон.

– Меня устраивает. И – комната. Ночью бродить не хочу. На сегодня хватит крови.

– Комната есть. Но это тебе не корчма, – буркнул он по инерции.

– Вот именно, мой милый мешок дерьма: не первый и для тебя – не последний раз. Несите горячую воду. Ванну.

– Ты в край обнаглела, ведьма! Я… я…

– Забыл, кого я вытащила из пасти кровососов? По закону ты обязан помогать спасителю до конца жизни. И барахло твоё таскаю я – по твоей же цене. Совет: будь разборчивее в риторике, когда разговариваешь со мной.

– Ладно, – сдался Эмит. – Будет вода.

Она поднялась на второй этаж. Комната – обычная: узкое окно, деревянная кровать, столик, готовый развалиться, большой деревянный таз. Разделась; на пороге появилась служанка с вёдрами.

– Благодарю. И принесите бутылку вина, – Амелия улыбнулась и кинула пару серебряников.

– Вы очень щедры, госпожа, – смутилась девушка.

Вода была горячей в меру – расслабляла мышцы, расправляла мысли. Стук в дверь.

– Разрешите?

– Входи.

Служанка внесла поднос: кубок и бутылка – Эмит постарался, выбрал хорошее. Амелия рассмеялась, качнула головой. Глоток красного согрел изнутри; она провела ладонью по телу, остановилась на длинном, тонком шраме от пупка до солнечного сплетения. «Как же ты родился?» – привычная игра воображения заняла её на минуту. Потом она вылезла из таза и уснула – быстро, как вырубают свет.

Утро она встречала водой и движением: выпила, размяла плечи, прошлась на руках, сделала пару сальто, расчёсывая по ходу волосы до конца; оделась и спустилась.

– Доброе утро, – бросила, – есть что выпить, Эмит?

Ответа не последовало мгновенно.

– Эй, скупщик. Мне кричать? – она стукнула кулаком по стойке.