Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 34)

— Спасибо, командир! — сказала она мне и поднялась на ноги.

Свят отвернулся от нее и попятился назад.

— Вы оба психически больные! — воскликнул он.

— Трое, — поправил его приковылявший к нам Ростовский. — А ты будешь четвертым!

Я направился к дубу, на стволе которого все еще висел пронзенный шипом Борис Торопецкий. К моему удивлению, он был жив. Кровь сочилась из раны в груди и пузырилась на губах при каждом его стоне. Но глаза оставались открытыми, а сознание — ясным. Руны давали нам силу даже в шаге от смерти.

— Я долго не протяну, — прохрипел он, морщась от боли.

Я осмотрел рану. Костяной шип пробил грудь насквозь, чуть правее сердца. Задето легкое, возможно, крупные сосуды. До лагеря больше часа быстрым шагом. До встречи с целительницей он точно не доживет.

— Знаю, — сказал я.

Мой разум работал быстро, просчитывая варианты. Передо мной умирающий командир вражеской команды. Двухрунник. Если он умрет просто так, то это станет потерей для будущей объединенной команды. Если же выживет, то я обрету союзника и должника в одном лице.

— Ты убивал ариев после второй Руны? — спросил я тихо. — Или только Тварей?

Борис понял, к чему я клоню. В его глазах мелькнула целая гамма эмоций — удивление, страх, надежда, понимание. Парень закрыл глаза.

— Убивал, — прохрипел он. — На арене… И в лесу…

Отлично. Значит, план сработает. Должен сработать.

— Эй! — крикнул я двоим кадетам пятой команды. — Несите сюда того умирающего! Живо!

Они переглянулись, но с места не двинулась. Я демонстративно поднял меч и сделал шаг вперед. В их глазах мелькнул страх, и парни повиновались.

Они подтащили умирающего бойца — юношу с рассеченным животом. Тварь распорола его одним ударом, и теперь он медленно умирал. Парень был без сознания, дыхание поверхностное, лицо мертвенно-бледное.

— Что ты делаешь? — спросила подошедшая Лада.

— Даю вашему командиру шанс, — ответил я, стараясь не смотреть девчонке в глаза.

Я взял безвольную руку Бориса и вложил в нее рукоять его меча. Потом обхватил его ладонь своей и приставил клинок к груди умирающего парня.

— Нет! — Лада шагнула вперед, но Вележская преградила ей путь.

— Не мешай, — холодно сказала Ирина. — Он знает, что делает.

Я встретился взглядом с Борисом. В его глазах читался вопрос.

— Ты умрешь, — сказал я. — Или станешь трехрунником. Выбор за тобой.

Он понял. Его пальцы судорожно сжались на рукояти. Вместе мы направили острие к сердцу бессознательного парня.

— Прости, Миша, — прошептал Борис.

Клинок вошел в тело легко. Михаил дернулся и затих навсегда. И в ту же секунду левая рука Бориса вспыхнула ослепительным светом.

Я никогда не видел, чтобы Руна проявлялась с такой силой. Золотое сияние было настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Борис закричал — не от боли, а от экстаза, от Силы, вливающейся в его тело.

Турисаз выжигала себе путь рядом с двумя другими Рунами. Кожа деформировалась и восстанавливалась, принимая новый символ. Борис вытащил костяной шип из груди, и охваченная золотым свечением глубокая рана начала зарастать на наших глазах.

Когда сияние погасло, он посмотрел на меня другими глазами. В них больше не было страха смерти — только удивление и любопытство?

— Почему? — удивленно спросил Борис.

— Потому что мне нужны союзники, — честно ответил я. — Сильные союзники. А еще…

Я замолчал и пристально посмотрел на Бориса.

Понимание озарило его лицо.

— Долг Крови, — прошептал он.

— Именно!

Борис поднял левую руку. Три Руны на его запястье пульсировали в такт с ровным сердцебиением.

— Я, Борис Торопецкий, принимаю Долг Крови перед Олегом Псковским. — Его голос окреп, наполнился силой, которую давали древние слова. — Моя сила — его сила. Моя жизнь — его жизнь, до смерти или до полной уплаты долга.

— Долг принят, — ответил я, соблюдая формальность.

Борис улыбнулся и вытер кровь с лица.

— Умно, — весело сказал он. — Очень умно. Сделал из умирающего союзника и вечного должника…

Я отвернулся. Большинство кадетов смотрели на меня. Но для меня был важен лишь один взгляд — Лады. Взгляд, полный презрения и непонимания. И я читал в этом взгляде, что больше не увижу ее ночью на берегу ручья и не прильну губами к ее манящим губам. Девчонка была не готова принять меня таким, каким я медленно, но верно становился — похожим на тех парней, которые хотели ее изнасиловать и убить.

Я отвел взгляд и посмотрел на Ростовского. Он глядел мне в глаза, не мигая, и одобрительно улыбался. Мне почудилось в этой искренней улыбке торжество победы и я улыбнулся в ответ. Улыбнулся, не разжимая скрежещущих от ярости зубов. Улыбнулся, чтобы не бросится на парня и не вбить эту его улыбку в череп до самого затылка.

Глава 16

Разбор полета

Вечер опустился на Крепость тяжелым покрывалом, окрашенным в багровые тона догорающего дня. Но сегодня это был не просто закат — алеющее небо напоминало зарево погребального костра, который уже скоро запылает в Крепости.

По случаю первой официальной охоты на Тварей все тренировки были отменены. Никто не махал деревянными мечами, не отрабатывал приемы, не бегал по лесным тропам. Те, кто смог уснуть — отсыпался, а те, кто не смог не знали куда деться от назойливых мыслей. Вечером все команды собрали в Крепости для прощания с погибшими.

Я стоял на заполненной кадетами площади и наблюдал, как безруни складывают последние тела павших на погребальный помост. Дрова были уложены в несколько ярусов, пропитаны маслом и благовониями, чтобы перебить запах горящей плоти. Но ничто не могло заглушить этот сладковатый, тошнотворный аромат, который навсегда врезался в память во время первого погребального костра.

В нашей команде погибли четверо. Трое кадетов — от когтей Твари, и один, Анна — от меча Вележской. В остальных командах потери были куда серьезнее — всего этой ночью из леса не вернулись около пятидесяти человек. Кто-то пал от когтей и клыков Тварей, кто-то — от мечей кадетов из других команд. Первая официальная охота превратилась в бойню, которую, несомненно, и планировал воевода.

При этом дополнительную руну обрели всего два человека почти из тысячи, включая Вележскую. Непростительная трата ценного ресурса — именно так бы оценили произошедшее наставники. Десятки молодых жизней, оборванных ради двух новых рун. Даже по меркам Игр это был чудовищно низкий «коэффициент полезного действия».

В моей команде осталось шестьдесят восемь человек. Двоих тяжелораненых спасла от смерти целительница. Она работала всю ночь и утро, вытаскивая раненых с того света. Минувшей ночью эта святая женщина совершила подвиг, и оставалось только догадываться — скольких лет жизни ей это стоило.

Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.

Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести — тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь — острой приправой к серым будням, а чужая боль — абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.

Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.

Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.

Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.

Воевода отвернулся от бушующего пламени и встал лицом к толпе кадетов. Игорь Ладожский медленно оглядел площадь поверх наших голов и застыл, уперев кулаки в бока. Языки пламени создавали вокруг его фигуры ореол, делая воеводу похожим на демона из древних легенд.

Выражение его лица было неразличимо из-за игры света и тени, а мне очень хотелось знать, что чувствует старый арий после кровавой ночи, случившейся по его воле. Удовлетворение от успешного отсева? Разочарование малым количеством полученных кадетами рун? Или, может быть, хоть тень сожаления о десятках молодых жизней, бессмысленно принесенных в жертву?

— Кадеты Российской Империи, — голос воеводы прокатился над площадью, усиленный рунной магией. — Я скорблю вместе с вами! Но скорблю я не по вашим товарищам, потому что их не знал! Я скорблю из-за их бессмысленной гибели!

По рядам пробежал ропот. Бессмысленной? Разве не он сам организовал эту бойню?

— Это был урок, — воевода повысил голос, заглушая гул голосов. — Кровавый урок, который вы запомните навсегда! Я хотел показать вам, что правила придуманы не зря! Хотел продемонстрировать, к чему приводит их нарушение!