Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 22)

— Но главное отличие целительской силы от боевой, — Анна повысила голос, возвращая внимание зала, — состоит в том, что эти два типа рунной магии несовместимы в одном носителе. Женщина, ставшая целительницей, не может получать боевые руны. А если они у нее уже есть, она проходит мучительный ритуал очищения, чтобы стать целительницей. Этот ритуал, — Анна обвела взглядом затихший зал, — представляет собой сознательный отказ от боевой силы. Это подобно лихорадке, когда тело буквально выжигает в себе все, что связано с боевыми рунами. Процесс может длиться несколько дней, в течение которых будущая целительница находится на грани жизни и смерти. Многие не выживают. Те же, кто проходят через это испытание, оказываются полностью преображенными — не только духовно, но и физически.

В голосе княгини появились нотки, которых я раньше не слышал — что-то похожее на благоговение или даже страх. Словно она говорила о чем-то, выходящем за пределы человеческого понимания.

Ростовский презрительно фыркнул.

— И кто в здравом уме променяет боевые руны на способность латать раны? — прошептал он достаточно громко, чтобы услышали сидящие рядом.

Анна Новгородская остановилась и посмотрела прямо на него. Ее взгляд был острым, как стилет, и пронзительным, как луч солнца в морозный день.

— Уважаемый кадет, — ее голос прозвучал мягко, но от жесткой интонации бросило в дрожь, — боевые руны дают силу и скорость, а целительские — власть над самой жизнью и смертью. Как вы думаете, почему статус целительниц в Империи выше, чем у боевых рунников?

Я почти физически ощутил, как Ростовский сжался под ее взглядом. Его самоуверенность растаяла, как снег под весенним солнцем. В этот момент я понял, что вся бравада Юрия — не более чем маска или защитная реакция.

Ростовский побледнел и промолчал. Анна улыбнулась — холодной, улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

— Потому что создавать всегда сложнее, чем разрушать, — ответила она на собственный вопрос. — Потому что спасать жизни требует большего мастерства, чем отнимать их.

— Подумайте, кадет, — продолжила она, не сводя глаз с Ростовского, — что сложнее: разрубить тело мечом или восстановить его из фрагментов? Остановить работающее сердце или заставить бездействующее снова биться? Разрушение требует лишь грубой силы. Созидание — понимания сути вещей.

Она сделала паузу, и в зале установилась гробовая тишина.

— Кроме того, — добавила она с загадочной улыбкой, — есть то, о чем редко говорят вслух, но что хорошо известно в высших кругах: боевые рунники зависят от целительниц гораздо больше, чем целительницы от них. Одно неосторожное слово, одно неверное движение — и целительница может отказать в помощи. И что тогда? Сколько проживет даже самый могущественный воитель с внутренним кровотечением или поврежденным жизненно важным органом?

По залу пробежал шепоток. То, о чем говорила Анна, граничило с крамолой. Мы все знали, что целительницы обязаны оказывать помощь любому арию, независимо от его статуса и родовой принадлежности. Но знали и то, что на практике все было сложнее. Целительницы высокого ранга могли позволить себе выбирать, кого спасать в первую очередь. И от этого выбора часто зависели судьбы целых родов.

— В отличие от воинов, целительницы могут обладать максимум пятью рунами, — продолжила Анна. — Беркана — первая руна, позволяет останавливать кровотечения и заживлять поверхностные раны. Лагуз — вторая, дает способность очищать организм от ядов и лечить внутренние повреждения. Ингуз — третья, позволяет восстанавливать сломанные кости и соединять разорванные ткани. Йера — четвертая, дарует способность восстанавливать смертельные раны. И наконец, Дагаз — высшая руна целительства. Она позволяет возвращать к жизни недавно умерших ценой жизни самой целительницы.

Упоминание о возвращении мертвых к жизни вызвало новую волну шепотков. Для большинства из нас это звучало как сказка — красивая, но неправдоподобная. Я заметил, как некоторые кадеты обменялись скептическими взглядами. Но Анна, казалось, не обратила на это внимания.

— Немногие целительницы доходят до уровня Дагаз, — продолжила она. — И еще меньше тех, кто готов использовать эту руну. Ведь ценой воскрешения другого становится ваша собственная жизнь. Это акт абсолютного самопожертвования. Но вы должны знать, что такая возможность существует. Иногда само знание о том, что смерть не всегда окончательна, может давать надежду в самые темные моменты.

Она произнесла последнюю фразу, глядя куда-то поверх наших голов, словно обращалась к кому-то невидимому. А затем встряхнулась, словно возвращаясь из какого-то глубокого внутреннего пространства.

— Каждая из этих рун, — продолжила Анна, — представляет собой не просто символ. Это канал, через который течет сила жизни. Когда целительница активирует руну, она не просто использует какую-то абстрактную «магию». Она становится проводником энергии, которая циркулирует во всем живом. Можно сказать, что мы — лишь посредники между пациентом и самой жизнью.

Она приложила ладонь к груди, словно прислушиваясь к биению собственного сердца.

— Руны появляются на нашем запястье не одновременно, — Анна медленно провела пальцами по своим серебряным символам. — Каждая следующая требует особого испытания, особой жертвы. Для получения Лагуз целительница должна вылечить смертельно больного, но при этом принять часть его страданий на себя. Для Ингуз — спасти того, кого, по всем законам природы, спасти уже невозможно. Для Йеры — исцелить врага, причинившего вред ей или ее близким. А для Дагаз…

Она замолчала, и ее взгляд затуманился, словно она смотрела куда-то далеко за пределы этого зала.

— Для Дагаз целительница должна быть готова отдать свою жизнь за другого. Не просто рискнуть — а осознанно пойти на смерть, чтобы кто-то другой мог жить.

Анна сделала паузу и медленно оглядела аудиторию.

— Это не просто слова. Не просто красивая метафора, — ее голос упал до хриплого шепота, который, тем не менее, был слышен в самых дальних углах зала. — Любой акт целительства — это отдача части своей жизненной энергии другому. Моя мать, которая тоже была целительницей, объясняла это так: когда мы исцеляем, мы делимся частичкой своей души. Ее нельзя вернуть — она навсегда остается с исцеленным. И в каждом, кого мы спасли, живет часть нас самих.

В голову пришла странная мысль. Целительницы теряют душу, излечивая, также, как теряем мы, убивая. Сколько частиц своей души она уже отдала за эти годы. И как много осталось от той Анны Новгородской, которой она была когда-то?

— Каждый акт исцеления требует от целительницы отдачи части собственной жизненной силы. Чем серьезнее рана, тем больше жизненной энергии нужно отдать. Лечение смертельных ран может сократить жизнь целительницы на годы. Целительницы обладают особым статусом. Они освобождены от участия в Играх Ариев и других боевых испытаниях. Убийство целительницы — тягчайшее преступление, караемое уничтожением всего рода убийцы. Поэтому мы обязаны сохранять нейтралитет в конфликтах между родами и не должны отказывать в помощи раненому арию, даже если он враг нашего рода.

— Это древний закон, установленный еще Олегом Мудрым, — пояснила Анна. — Он понимал значение целительниц для выживания Империи. Без них даже самые могущественные рунные воины оставались уязвимыми. Особенно учитывая, что боевые руны часто провоцируют агрессию и безрассудство. Молодые рунники чаще всего гибнут не от ран, нанесенных Тварями, а от собственной самонадеянности, заставляющей их бросаться в бой без оглядки на последствия.

Она обвела взглядом притихший зал, и я почувствовал, как этот взгляд на мгновение задержался на мне. Словно она знала о моих ночных вылазках, о том, как я охочусь на Тварей, игнорируя опасность.

— Целительницы — это сдерживающий фактор, — продолжила она. — Мы не только лечим раны, но и предотвращаем необдуманные поступки. Мы — голос разума в мире, где слишком много силы и слишком мало мудрости.

— А правда ли, что целительницы живут дольше боевых рунников? — спросил кто-то из задних рядов.

— И да, и нет, — Анна задумчиво прикоснулась к серебряной подвеске на шее. — Теоретически, продолжительность нашей жизни сопоставима с высшими рунными — она доходит до ста пятидесяти лет. Но лишь теоретически. Каждое серьезное исцеление сокращает этот срок. Мне сорок, и я уже отдала примерно тридцать лет жизни, отпущенной мне Единым. Так что умру я, скорее всего, раньше моих сверстников с боевыми рунами на запястьях. Это цена, которую мы платим осознанно. Когда я кладу руки на рану и чувствую, как жизненная сила перетекает из меня в пациента, я знаю, что отдаю часть себя. Свое время, свои возможности, свое будущее. Но это особое чувство — его описать сложно…

Она произнесла это спокойно, без тени сожаления, словно говорила о чем-то обыденном — вроде погоды за окном.

— Это цена, которую я готова платить, — добавила Анна с мягкой улыбкой. — Ведь каждый спасенный мной человек стоит этих потерянных лет!

Прозвучало слишком пафосно и слащаво, чтобы быть искренним, но многие девушки в зале выглядели впечатленными. В их глазах читалось благоговение.

— Еще вопросы? — спросила Анна, оглядывая аудиторию.