Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 19)

— Сколько? — спросил он и бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то вроде профессионального интереса.

— Достаточно, — уклончиво ответил я.

Говорить о встрече с Ладой не хотелось — это было слишком личным. Чувства и эмоции на Играх — слабость, которую соперники могут использовать против тебя. И Свят — не исключение, особенно после того, как я убил на арене его одноклассника.

— Никогда не думал, что скажу это, — признался я. — Убийство Тварей успокаивает. Наедине с ними все снова становится простым. Они — враги, мы — защитники. Никаких полутонов, никаких компромиссов.

— Я был с Вележской прошлой ночью, — внезапно произнес Свят, и его лицо осветила улыбка — такая широкая и открытая, какой я не видел с того дня, когда мы только познакомились.

— Знаю, — ответил я, невольно вспомнив направленный на меня взгляд Ирины. — Видел вас в лесу.

— Что⁈ — Свят подскочил так резко, что едва не сломал изгородь. — Ты за нами следил⁈

— Случайно наткнулся, — я позволил себе едва заметную улыбку. — Искал Тварей, а нашел вас. Двух зайцев одним выстрелом.

Лицо Тверского постепенно меняло цвет — от бледного до пунцово-красного. Его смущение было настолько очевидным, что я не смог не рассмеяться.

— Ты все видел? — наконец выдавил он.

— Не все, — отмахнулся я. — Но достаточно, чтобы понять, что вы не грибы собирали.

— Эй, да ты ревнуешь! Признайся!

— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Просто рад за тебя.

— Врешь, — Свят покачал головой. — Ты ей отказал, а теперь жалеешь. Не пытайся меня убедить в обратном — я тебя насквозь вижу!

Его слова задели за живое. Пожалуй, он был прав — часть меня действительно ревновала. Но не к Вележской. К нему — к тому, что он все еще мог позволить себе чувства, радость, привязанность. К тому, что даже здесь, в аду, он все еще оставался человеком.

Я схватил его за шею и взъерошил короткие волосы, как когда-то делал со своим младшим братом. Свят рассмеялся — заливисто и счастливо, как беспечный подросток, а не как двурунный боец.

— Сколько? — спросил я с наигранным восхищением.

Тверской ничего не ответил, но судя по горделивому взгляду и самодовольной улыбке, ему было, чем похвастаться. Я невольно вспомнил, как выглядела Вележская, сидящая верхом на Святе, ее струящиеся по спине волосы, ее запрокинутая голова, блики лунного света на ее коже…

Тряхнул головой, отгоняя видение. Я не скажу Святу, что Вележская использует его, чтобы отомстить мне за отказ. У меня язык не повернется. Я не знал, сколько нам отпущено, и не хотел разрушать его счастье, каким бы иллюзорным оно ни было.

— Свят, почему ты полез в драку тогда, у погребального костра? — спросил я, отпустив его. — И почему до сих пор со мной, а не против меня?

Этот вопрос давно вертелся у меня на языке. Я хотел понять, почему Свят выбрал меня, а не кого-то другого в союзники, почему пошел за мной, хотя разумнее было бы держаться кого-то вроде Ростовского — сильного, хитрого и безжалостного.

— Когда ты нес на руках своего спасителя к костру, у тебя в глазах стояли слезы, — тихо сказал он. — Нужно было тебя проверить: я подумал — если ты можешь плакать после всего, что произошло, то стоишь того, чтобы за тебя сражаться…

— Ты ошибся, — двусмысленно ответил я и отвел взгляд. — Арии не плачут.

Свят молча положил руку мне на плечо, пристально посмотрел в глаза и отрицательно покачал головой.

— Сейчас придет Гдовский, — сказал я через несколько секунд. — Хочу поговорить с ним перед собранием. Беги к остальным, подготовь их.

Свят молча кивнул и направился в сторону палаток. Я проводил его взглядом, а потом перевел взгляд на восток, где солнце уже начинало свое дневное восхождение, заливая лагерь золотисто-розовым светом нового дня.

Я не спал всю ночь не только потому, что думал о Ладе. Мои мысли занимала куда более серьезная проблема — я выбирал стратегию действий для нашей команды. Точнее, выбирал между человечностью и безжалостностью, между тем, чтобы спасти как можно больше людей, и тем, чтобы сделать выживших как можно сильнее.

И я знал, что правильного выбора здесь нет и быть не может. Есть только выбор, который мне придется сделать, и последствия, с которыми мне предстоит жить. Если повезет выжить.

Гдовский возник за моей спиной бесшумно, словно материализовавшись из воздуха. Я не услышал, а скорее почувствовал его присутствие — Турисаз, третья руна, давала обостренное восприятие пространства, почти звериное чутье на опасность. Мелькнула мысль, что я успел бы обнажить клинок. И тут же — что через мгновение был бы мертв. Десятирунник против трехрунника — исход очевиден.

— Кадет Псковский, неужели у столь успешного командира, как ты, может возникнуть необходимость в моей помощи? — спросил Гдовский с нескрываемым сарказмом, и я обернулся.

Наставник стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На его лице застыла сардоническая улыбка. Правая бровь была вздернута вверх, а голова слегка наклонена влево, что делало его похожим на киноактера, играющего злодея в исторической драме.

С наставником мы виделись постоянно, по несколько раз на дню, но сейчас передо мной был словно другой человек. Вне строя, без посторонних глаз Гдовский становился опаснее, словно сбрасывал сросшуюся с его лицом маску.

— Мне нужен совет, — спокойно сказал я, проигнорировав откровенную издевку в его тоне.

— Я внимательно тебя слушаю, — он прижал ладонь к груди в шутливом жесте, но взгляд остался холодным и цепким.

— Впереди еще десять сражений между слабейшими и сильнейшими из разных команд и три сражения насмерть внутри нашей команды, я правильно понимаю?

— Все верно, — Гдовский кивнул, — и в чем вопрос?

— К концу первого этапа Игр от команды останется восемь, максимум — десять человек?

Я намеренно формулировал вопросы как утверждения, требующие лишь подтверждения.

— Это может посчитать даже первоклассник, — пожал плечами наставник, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку.

— Руны! — с нажимом произнес я. — Каждый из выживших получит максимум три Руны?

Этот вопрос явно зацепил Гдовского. Он сделал полшага вперед, сократив дистанцию между нами. Теперь я мог разглядеть мельчайшие морщинки вокруг его глаз, воспаленную кожу на подбородке и тонкий, едва заметный шрам на правой скуле.

— Не все кадеты настолько чистокровны, как ты, — ответил наставник с усмешкой. — Большинству придется довольствоваться малым, но ты вполне можешь рассчитывать на четвертую или пятую руну. Если не угробишь себя в сражении с какой-нибудь Тварью.

Последняя фраза прозвучала как предостережение. Он прекрасно знал о моих ночных вылазках, но предпочитал делать вид, что не замечает их. Или хуже — знал и надеялся, что рано или поздно я встречу Тварь, которая меня убьет.

— О Тварях я и хотел поговорить, — я посмотрел Гдовскому прямо в глаза. — Мне нужно разрешение на ночную охоту для десяти человек — самых перспективных бойцов нашей команды.

Наставник медленно покачал головой — не столько в отрицании, сколько в задумчивости.

— Я не могу дать тебе такого разрешения — даже устного, — медленно произнес он. — Если вас поймают в ночном лесу после отбоя, то наложат штраф за нарушение режима. Каким он будет — не знаю, решать будет лично воевода.

— Но нам нужны Твари для получения более высоких рунных рангов! — настаивал я. — Без этого у нас не будет шансов против других команд!

— Плохой командир — тот, кто не делает то, что ему приказывают, — назидательно произнес Гдовский и развернулся, чтобы уйти. — Но еще худший — тот, кто делает только то, что ему приказывают.

— Вы предлагаете действовать на свой страх и риск?

— Правила существуют для того, чтобы их нарушать, кадет Псковский, — сказал Гдовский и зашагал прочь, оставив меня наедине с собственными мыслями.

Странная двойственность этого разговора не давала покоя. Гдовский был типичным представителем системы — жесткий и бескомпромиссный манипулятор. Он должен был запретить любые ночные вылазки, отчитать меня за дерзость, возможно, даже наказать за саму идею. А фактически ушел от разговора.

Что это было? Молчаливое одобрение? Скрытое разрешение? Или ловушка?

Впрочем, ответ на мой вопрос был дан однозначно — нужно рисковать. Рисковать своей жизнью и жизнью других ариев, с которыми я начал этот путь. В любом случае к концу первого этапа нас останется не больше десятка — это непреложный факт, вписанный в историю Игр кровью всех, кто прошел через них до нас.

Придется сделать ставку на сильных, фактически подписав приговор слабым. Все кадеты охотиться на Тварей не смогут. Я не сумею незаметно увести в лес всю команду. Да и Тварей на такое количество кадетов не хватит, не говоря уже о том, что выживут в боях с ними далеко не все.

Это жестоко, но только так мы сможем получить больше Рун, стать сильнее других команд и подчинить их после объединения. А значит, у меня нет выбора, кроме как стать безжалостным инструментом отбора, отделяющим сильных от слабых, достойных жизни от обреченных на смерть.

С этой мыслью я направился к месту встречи командного состава нашей команды. Время утекало как песок сквозь пальцы, и действовать нужно было быстро, пока другие команды не пришли к тем же выводам.

Собрание я устроил на небольшой поляне недалеко от границы лагеря, в месте, где высокие сосны образовывали естественный полукруг, защищающий от посторонних глаз и ушей. Тверской, Вележская, Ростовский и десятники — командиры отделений, на которые я разбил команду — уже ждали меня, расположившись на поваленных стволах, образующих нечто вроде импровизированного амфитеатра.