Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 20)

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над залом. — Очередная неделя Игр подошла к концу. Настало время подвести очередные итоги!

Он сделал театральную паузу, обводя нас тяжелым взглядом.

— Результаты неутешительные. Из двенадцати высокоранговых Тварей убито лишь шесть. Общие потери команд составили сорок девять человек. Сорок девять молодых жизней за шесть трофеев! При таком раскладе к концу Игр в живых не останется никого!

По залу прокатился ропот. Цифры действительно были катастрофическими. Почти десять процентов от общего числа кадетов погибли за одну неделю. И это не считая предстоящих еженедельных поединков на аренах.

— Вы показали полную тактическую несостоятельность, неспособность работать в команде, паническую боязнь сильных противников! — продолжил Ладожский, и его голос стал жестче. — Толпа безруней справилась бы лучше!

Воевода махнул рукой, и за его спиной вспыхнули огромные экраны.

— Уже скоро перед вами встанут еще более сложные и опасные задачи, но сначала нужно добить оставшихся Тварей! Добить, пока они не явились сюда сами!

Экраны ожили, демонстрируя обновленный рейтинг. Наша седьмая команда поднялась на четвертое место — сказалось убийство высокоранговой Твари, пусть и не в соответствии с тактическим планом. Следом шли имена участников сегодняшних поединков.

Мое сердце ухнуло вниз. Кровь отлила от лица так резко, что на мгновение потемнело в глазах.

Нет. Только не это.

После убийства Твари Гдовский определил меня лучшим бойцом недели. Но в соперницы мне досталась девушка из девятой команды, занявшая последнее место по очкам. Вейра Кревская — я впервые увидел это имя.

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Убивать мужчин было проще — можно было представить, что сражаешься с равным противником. Но девушка… Юная девушка, которая не имеет против меня ни единого шанса…

Я понимал, что рано или поздно это должно было произойти. Что придется убивать не только сильных противников, но и слабых. Не только мужчин, но и женщин. Но оказался не готов.

— Твою мать, — выругался я сквозь зубы и закрыл глаза.

Я устал. Устал убивать, устал каяться, устал искать оправдания. Каждая смерть оставляла на душе черную метку. Я чувствовал их тяжесть — десятки жизней, оборванных моей рукой. Иногда казалось, что эта тяжесть расплющит меня, вдавит в землю, не даст больше подняться.

Проще было бы стать бездушной машиной — рубить головы направо и налево, не задумываясь. Но что-то внутри меня все еще сопротивлялось окончательному падению в пропасть.

— Участники поединков, занять места! — прогремел голос воеводы.

Я поднялся на возвышение и направился к арене. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Пол под ногами казался вязким, затягивающим, не желающим отпускать. Древние камни хранили память о тысячах смертей — я чувствовал их холодное дыхание сквозь тонкую подошву сандалий.

Черные камни были холодными и скользкими от недавнего дождя. Вода собиралась в мелких углублениях, отражая пламя чадящих факелов. Эти камни помнили тысячи смертей — каждая капля пролитой крови впитывалась в их пористую поверхность, оставляя невидимый след.

Если бы они могли говорить, их рассказ стал бы бесконечной литанией предсмертных криков. Я встал в центре круга, ожидая соперницу. Она пересекла границу арены с противоположной стороны — хрупкая фигурка в мокром рубище.

Вейра Кревская казалась совсем юной — на вид не больше шестнадцати. Невысокая, худенькая, с тонкими запястьями и узкими плечами. Она двигалась неуверенно, словно каждый шаг требовал осознанного усилия. Полные губы мелко дрожали. На тонком запястье одиноко мерцала Феху — единственная руна.

Светлые волосы заплетены в косу, огромные голубые глаза смотрят с обреченной покорностью. В этих глазах не было даже проблеска надежды — только тихое принятие неизбежного. Она знала, что умрет. Знала и шла на смерть с достоинством, которому позавидовали бы многие опытные воины.

Рунный барьер вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира. Неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас голубым полупрозрачным колпаком. Теперь существовали только мы двое, и черные камни под ногами, жаждущие новой крови.

— Скольких ты убила? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо — слова с трудом проталкивались через пересохшее горло.

Мне нужно было услышать ответ. Убедить себя, что передо мной не невинная девочка, а такой же убийца, как я сам. Что моя совесть будет чиста. Почти чиста.

— Д-двоих, — запоздало ответила она, шмыгнув носом. Ее голос был тонким, почти детским. — На отборах…

— Парень у тебя был? — зачем-то спросил я.

Вопрос вырвался сам собой, нелепый и неуместный.

Она покраснела и отвела взгляд. Румянец расплылся по бледным щекам, делая ее еще более юной и беззащитной. Покачала головой — едва заметное движение. Парня не было.

Значит, она умрет, так и не познав любви. Не испытав первого поцелуя, первого прикосновения, первой близости. Восемнадцать лет жизни — и все они пройдут впустую, оборвавшись здесь, на мокрых камнях арены.

Я выругал себя последними словами. Зачем начал этот разговор? Зачем делаю больнее и ей, и себе? Внутри поднималась глухая злость — на себя и на проклятые Игры Ариев.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она и посмотрела мне в глаза.

Я оторопел и отшатнулся. Не так! Не здесь! Не на арене!

Я отвел взгляд и представил, как мы гуляем по улицам Пскова. Как показываю ей Кремль и рассказываю легенды о княгине Ольге. Как мы сидим в маленькой кофейне у Церкви Единого, пьем горячий шоколад и флиртуем напропалую. Говорим о книгах, фильмах и делимся мечтами. Как бродим, держась за руки по вечернему городу до полуночи, а потом целуемся на мосту через Великую.

Но вместо этого я должен убить девчонку.

Мы не сговариваясь шагнули навстречу друг к другу. Я поднял левую руку и нежно коснулся ее шеи. Провел большим пальцем по щеке и губам. Посмотрел в широко распахнутые голубые глаза, наклонился и поцеловал.

Вейра ответила.

Мы стояли в черном круге арены и целовались. Это была не похоть. И не извращенная страсть. Лишь иррациональное желание подарить ей поцелуй перед смертью. Хотя бы поцелуй. Я не чувствовал возбуждения, только горечь от того, что должен убить эту красивую девчонку.

Это меня и спасло.

Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я сместился в пространстве влево, уходя от удара меча Вейры. Золотой клинок задел мою спину, и кожу обожгла острая боль.

Я развернулся вокруг своей оси и располовинил девчонку одним ударом. А затем рухнул на колени рядом с агонизирующим телом и закричал. Крик рвался из самой глубины души — первобытный, животный вой. Я выл, пока в легких не кончился воздух, пока горло не заболело от напряжения. Выл как раненый зверь, как безумец, как человек, потерявший последние остатки души.

Барьер погас, признав смерть одного из бойцов. Я поднялся на ноги, даже не удосужившись вытереть окровавленный клинок, и вышел из черного круга. Толпа расступилась передо мной. Расталкивать никого не пришлось — кадеты сами шарахались в стороны от четырехрунника с безумным взглядом и окровавленным мечом в руке.

Выйдя из Крепости, я активировал Турисаз. Руна вспыхнула с такой силой, что на мгновение окружающее пространство окрасилось золотом. И мир смазался, превратившись в калейдоскоп сверкающих картин.

Я бежал. Бежал от себя. Перемещение за перемещением — жег рунную энергию, не считая затрат. Каждый прыжок забирал часть жизненной силы и причинял боль, но физическая боль была желанной — она отвлекала от боли душевной.

Я остановился у ручья. Того самого места, где впервые встретил Ладу. Где мы целовались под звездами, мечтая о будущем. Где она отвергла меня, осознав, кем я становлюсь.

Силы покинули меня. Я рухнул на колени у кромки воды, хватая ртом воздух. Легкие горели, словно я дышал раскаленным металлом. Кровь в висках стучала погребальным маршем по убитой девчонке.

Я с остервенением сорвал с себя окровавленную рубашку и швырнул ее в кусты. Ткань зацепилась за ветку и повисла как флаг — белый с красным, цвета невинности и смерти. Штаны полетели следом. Обнаженный, я бросился в ледяную воду ручья. Нырнул с головой и задержал дыхание до предела. Легкие горели, требуя воздуха, но я не поднимался. Хотелось раствориться в темной воде, исчезнуть навсегда.

Я вылез из ручья, когда холод пробрал до костей. Зубы стучали так громко, что эхо разносилось по лесу. Сел на большой камень, обхватив колени руками. И закрыл глаза.

Я пытался разобраться в себе. Понять, что чувствую. Но внутри была лишь пустота. Выгоревшая дотла пустыня, где не осталось места ни жалости, ни гневу, ни даже отвращению. Просто усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от необходимости убивать.

Может, Вележская была права? Может, честнее признать себя чудовищем и наслаждаться процессом? Перестать мучиться угрызениями совести и принять свою натуру убийцы? Она хотя бы была честна перед собой. Не придумывала оправданий, не искала высший смысл в кровавой бойне.

Нет. Если я потеряю способность чувствовать вину, то окончательно превращусь в Тварь. Пусть лучше каждая смерть оставляет шрамы на душе. Пусть кошмары не дают спать. Это цена, которую я готов платить за остатки человечности.