Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 9)

— На какой срок Веслава заключила с ней контракт? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Козельский заметил мое напряжение — я видел это по легкому прищуру его глаз, по едва заметному наклону головы.

— Она должна отработать целительницей год, жалование выплачено вперед, — ответил управляющий. — Веслава была щедра и предусмотрительна. Контракт составлен безупречно — расторгнуть его досрочно будет весьма затруднительно и затратно.

Год. Целый год Лада будет жить под одной крышей со мной. Целый год я буду видеть ее в коридорах дворца, встречаться с ней взглядами, чувствовать ее присутствие. Целый год мне придется бороться с призраками прошлого, которые и так не давали покоя.

Часть меня хотела отослать девчонку прочь немедленно — заплатить неустойку, разорвать контракт, сделать что угодно, лишь бы не видеть ее больше. Лада была напоминанием о том наивном мальчишке, которым я был когда-то. Напоминанием о слабости и доверчивости, которые едва не стоили мне жизни. Но другая часть…

— Пусть остается, — сказал я.

Козельский поджал губы — тонкие, почти бескровные губы старого царедворца, привыкшего взвешивать каждое слово на золотых весах политической целесообразности.

— Но князь, учитывая, что к вам приставлен ее прадед и старший брат, не опрометчивое ли это решение — пригреть на груди сразу трех Волховских, один из которых член Имперского Совета, владеющий неограниченной Рунной Силой?

В его словах была логика — холодная, бесстрастная логика выживания. Три представителя древнего рода рядом с юным, неопытным князем — это потенциальный заговор. Потенциальный переворот. Потенциальная смерть, прячущаяся под маской верной службы. Любой осторожный правитель постарался бы минимизировать такой риск.

Но я не был осторожным правителем. Я был Олегом Псковским — бастардом, убийцей, выскочкой, бешеным псом. Человеком, который выжил на Играх Ариев не благодаря осторожности, а вопреки ей.

— Давайте договоримся сразу, — твердо сказал я, посмотрев в глаза старику. Мой голос обрел ту особую интонацию, которой я научился на Играх — интонацию человека, привыкшего отдавать приказы и ожидать их беспрекословного выполнения. — Решения здесь принимаю я. Поэтому все Волховские останутся в Кремле до тех пор, пока на то будет моя воля!

Козельский выдержал мой взгляд — дольше, чем я ожидал. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, удивление. Он явно не привык к тому, чтобы молодые князья говорили с ним подобным тоном.

— Я позволяю себе лишь советы, мой князь, — мягко сказал управляющий, и в его голосе послышались примирительные нотки. — Но если вы прикажете, то перестану лезть не в свое дело…

— Думаю, что ваши советы будут крайне полезны для меня и впредь, — остановил его я, осознав, что перегнул палку. Козельский не был врагом. Он был инструментом — ценным и совершенным, которым следовало пользоваться с умом. — Просто знайте: окончательные решения всегда остаются за мной.

Старик склонил голову в знак согласия. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — или, может быть, мне просто хотелось так думать.

Ветер усилился, налетев особенно резким порывом. Он бросил мне в лицо горсть ледяной крупы и заставил Козельского поплотнее запахнуть камзол. Небо на западе темнело — надвигалась снежная буря, одна из тех, что превращали псковские зимы в настоящее испытание даже для рунных.

— Княжеская гвардия уже ждет? — спросил я.

— Конечно, они выстроились у ворот дворца. Если мы перейдем на другую сторону площадки, то увидим их строй…

Козельский указал рукой на противоположный край смотровой площадки. Я медлил, не спеша выполнять его предложение. Мне нужно было задать еще один вопрос — вопрос, который мучил меня с того момента, как я стал полноценным правителем Псковских земель.

— Дайте мне совет, Иван Федорович, — тихо произнес я. — Как бы вы на моем месте поступили с теми гвардейцами, которые участвовали в нападении на Изборск?

Воздух между нами словно сгустился. Я почти физически ощутил, как Козельский напрягся — каждый мускул его старого тела натянулся как струна. Это был опасный вопрос. Опасный и для него, и для меня, и для гвардейцев, которые ожидали встречи с новым князем, дом которого сожгли полгода назад. Они выполняли приказ моего биологического отца и были лишь инструментами в его руках — но от этого не становились невиновными.

— Обвинил бы в измене и казнил прилюдно, — ответил Козельский после паузы. — У князей есть право так поступать с собственными гвардейцами! Но имейте в виду, — добавил старик, и в его голосе появились предостерегающие нотки, — что в захвате вашего имения участвовали почти все. А массовые казни в Империи не приветствуются, да и гвардия вам еще понадобится.

Он помолчал, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать до конца. Многие десятилетия при княжеском дворе научили его скрывать истинные чувства за непроницаемой маской — такой же непроницаемой, как каменные стены Псковского кремля. Интересно, что он на самом деле думал обо мне? О бастарде, который убил законного князя и занял его место? О мальчишке, который дерзил старику, прослужившему Роду больше, чем я прожил на свете? Наверняка его мысли были куда менее почтительными, чем его слова.

— Идемте к гвардейцам! — повелел я, развернулся и шагнул к лестнице.

Башню, как и Кремль, строили в незапамятные времена, и потому лестница внутри нее была винтовой. Крайне неудобное решение, учитывая высоту сооружения, но выбирать не приходилось. Каменные ступени были отполированы тысячами ног — за века по ним прошли сотни князей, тысячи воинов, десятки тысяч слуг.

Сейчас башня выполняла роль памятника — молчаливого свидетеля былого величия. Ни смотровую площадку, ни звонницу давно не использовали по назначению. Колокола, когда-то созывавшие жителей города на вече или предупреждавшие о приближении врага, молчали уже несколько поколений. Даже Рунный купол не включали — Рунный камень, способный укрыть башню от атак, был деактивирован много лет назад. Впрочем, с этим я решил разобраться чуть позже. Псковскому Кремлю требовалась модернизация, и это было делом будущего, которое приближалось, с каждым шагом вниз по винтовой лестнице.

Козельский молча семенил следом, стараясь не отставать. Его шаги эхом отдавались от каменных стен, смешиваясь с моими. Возможно, старик прикидывал, как извлечь выгоду из перемены власти. Возможно, оценивал меня — мою силу, мой характер, мои сильные и слабые стороны.

Я же думал о гвардейцах, которые ждали меня внизу. О решении, которое мне предстояло принять. Я им не доверял. Не потому, что ждал удара меча в спину, хотя и этого нельзя было исключать, а потому, что не ждал помощи в случае мятежа или измены. Эти люди служили Игорю Псковскому. Эти люди выполняли его приказы — даже самые чудовищные. Эти люди еще недавно видели во мне врага, и вряд ли смерть их старого князя в один миг изменила это восприятие.

Мы достигли подножия башни. Массивная дубовая дверь, окованная железом, открылась с протяжным скрипом, впуская нас в ослепительно белый мир зимнего дня. Снег хрустел под ногами и искрился на солнце миллионами крошечных бриллиантов. Морозный воздух вновь обжег легкие, заставив меня глубоко вдохнуть.

Гвардейцы выстроились в длинную шеренгу у ворот княжеского дворца — молчаливые, неподвижные, похожие на статуи в черных доспехах. Их было около сотни — элита Псковского княжества, лучшие из лучших. Воины, прошедшие через ад сражений с Тварями. Воины, закаленные в крови и огне. Воины, которые теперь смотрели на меня настороженными глазами.

Я медленно двинулся вдоль строя. Козельский следовал за мной на почтительном расстоянии, стараясь не мешать. Снег поскрипывал под моими сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую тишину.

Я останавливался и смотрел в глаза каждому гвардейцу, вспоминая их лица. Полгода назад я хотел уничтожить их всех — разорвать на куски, утопить в их собственной крови, отомстить за каждую пролитую слезу, за каждый крик боли, за каждую секунду агонии, которую пережили мои близкие.

Но сейчас я отчетливо понимал, что рунные воины были лишь инструментом в руках князя Псковского. А теперь попали в мои руки. Меч не виноват в том, что им убивают невинных, — виноват тот, кто держит его в руке. Виноват тот, кто отдает приказы. Виноват тот, кто решает, кому жить, а кому умереть.

Каждый гвардеец держал перед собой левую руку с оголенным запястьем, чтобы я мог увидеть количество рун. Это была традиция — древняя, как сама Империя. Рунные воины гордились своими рунами, и демонстрация их количества была знаком уважения к новому князю.

Я смотрел на эти руки — на светящиеся символы, вытатуированные на коже. Три руны, четыре, пять, шесть… Большинство гвардейцев были средними рунниками — достаточно сильными, чтобы представлять угрозу для обычных людей, но недостаточно могущественными, чтобы тягаться с элитой. Несколько командиров могли похвастаться семью и даже десятью рунами — серьезные противники, которых следовало опасаться.

Гвардейцы меня боялись — даже высокорунные командиры. Я отчетливо чувствовал это, когда останавливался перед каждым из них. Страх витал в воздухе как запах — кислый, едкий, почти осязаемый. Они боялись меня так, как боятся более крупного хищника — инстинктивно, на уровне древних рефлексов, заложенных в каждое живое существо.