Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 11)

Каждый предмет мебели занимал свое место, определенное, видимо, еще при первых владельцах этого кабинета.

Бронзовые канделябры, потемневшие от патины, стояли по углам и на массивном письменном столе. Когда-то в них горели тусклые восковые свечи, теперь же комнату заливал ровный электрический свет. Телевизор на стене выглядел особенно нелепо — огромная черная панель в пластиковом корпусе висела прямо над гобеленом с изображением речного сражения.

Современные технологии бесцеремонно вторглись в этот музей прошлого, и диссонанс между древностью и современностью раздражал — словно кто-то пытался скрестить ежа с ужом, получив в результате нечто несуразное и противоестественное.

Я прошел к креслу и сел. Оно оказалось мягким и удобным. Высокая, вогнутая спинка поддерживала позвоночник, а удобные подлокотники позволяли полностью расслабить руки. Я откинулся на спинку, и взял из стопки приготовленных свежих газет верхнюю.

На первой странице был напечатан портрет князя Псковского — моего биологического отца, человека, которого я собственноручно лишил жизни. С газетной полосы на меня смотрело холодное, властное лицо с глубоко посаженными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Фотография была парадной — князь был запечатлен в полном церемониальном облачении, с орденами на груди и выражением величественного спокойствия на лице.

Под портретом располагалось короткое сообщение о гибели его и жены в Прорыве под Псковом. «Трагическая смерть», «героическая гибель при защите подданных», «невосполнимая утрата для княжества» — журналисты не скупились на громкие слова. Строчки сливались перед глазами в бессмысленный набор букв, но я заставил себя дочитать до конца.

Указ Императора о награждении князя орденом Олега Мудрого посмертно занимал всю первую полосу — десятки строк витиеватых формулировок о заслугах перед Империей, о верности долгу, о светлой памяти. Официальная версия событий, тщательно выстроенная и отшлифованная до блеска. Ложь, покрытая золотой краской благодарности.

Я выругался сквозь зубы и отбросил газету в сторону. С первой полосы следующей газеты на меня смотрела Веслава. Под ее портретом в траурной рамке была напечатана еще одна статья о «трагической гибели в сражении с Тварями», еще один поток верноподданнического словоблудия.

Теперь перлюстрация прессы превратилась в мою обязанность. Каждое утро мне предстояло читать свежие газеты, отслеживать настроения в высшем обществе и следить за тем, как средства массовой информации формируют образ Империи. Я должен был отслеживать слухи и сплетни, выявлять недовольных и потенциальных заговорщиков, и контролировать информационное поле своего княжества. Моя жизнь отныне состояла из обязанностей — бесконечных, тяжелых, давящих на плечи незримым грузом.

Правы были предки: тяжел ты, шлем Святого Олега. Эту пословицу я слышал еще в детстве, но только сейчас начал понимать ее истинный смысл. Власть была не привилегией, а бременем. Не наградой, а наказанием. Не свободой, а самыми крепкими оковами, которые только существовали на свете. Князь был рабом своего княжества — его тело, его время, его жизнь принадлежали не ему, а тысячам подданных, которые рассчитывали на его защиту и мудрость.

Я встал с высокого кожаного кресла, обогнул стол по широкой дуге, обходя ряды массивных кресел, и подошел к окну. За толстым стеклом, местами покрытым морозными узорами, открывался вид на заснеженный внутренний дворик Кремля. Он был завален снегом и напоминал тщательно прорисованную картину. Белоснежный покров лежал ровным слоем на камнях мостовой, на скамьях вдоль стен, на крышах сторожевых башенок. Голые ветви деревьев, покрытые инеем, серебрились в тусклом свете зимнего дня. Несколько ворон сидели на ветке старого вяза, нахохлившись и спрятав головы под крылья — даже птицы не хотели двигаться в этом морозном безмолвии.

Неизменное серое небо с низко нависшими тучами прилагалось к этой картине как неотъемлемая часть. Тучи были такими плотными, что сквозь них не пробивался ни единый луч солнца — мир за окном был лишен ярких красок и тепла.

Сосредоточиться не получалось. Старик Волховский некстати упомянул Ладу — и теперь ее образ, преследовал меня неотступно. Ее губы — мягкие, теплые, требовательные. Они касались моих губ, скользили по шее, оставляя влажные следы на коже. Ее глаза — темные, бездонные, полные любви и нежности. Наши ночи у ручья за Крепостью, когда весь мир сжимался до размеров маленькой полянки, когда не существовало ни Игр, ни смерти, ни войны — только мы двое, два обнаженных тела, сплетенных в первобытном танце страсти.

Я помнил каждую деталь — как она запрокидывала голову, обнажая длинную шею с тонкой жилкой, бьющейся у самого горла; как ее темные волосы рассыпались по плечам; как ее пальцы впивались в мою спину, оставляя следы, которые потом сладко саднили. Лик Лады сменился образом Забавы. Перед внутренним взором возникли ее точеные черты лица, словно вырезанные из мрамора, и серые глаза, в которых я тонул каждую ночь на протяжении двух недель показательных выступлений.

Возбуждение накатывало волнами, горячими и почти болезненными. Физиология превращала меня в животное, в неудовлетворенного самца, которому нужна женщина. Любая женщина — чтобы забыться в ее объятиях, чтобы утопить в страсти тоску и одиночество, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя живым, а не ходячим мертвецом, погребенным под грузом ответственности и чувства вины.

Раздался негромкий стук в дверь. Я отчаянно захотел, чтобы это была Лада. Несмотря на ее предательство, несмотря на боль, которую она причинила, несмотря на мои чувства к Забаве — я хотел увидеть ее. Хотел, чтобы она вошла в этот мрачный кабинет, наполнив его светом своего присутствия. Хотел услышать ее голос — низкий, бархатистый, с едва заметной хрипотцой. Хотел почувствовать ее запах и коснуться кожи.

— Войдите, — громко сказал я и обернулся, отступая от окна.

Дверь открылась, и в кабинет уверенно шагнул высокий, сухощавый парень.

Мое сердце пропустило удар. Время словно остановилось, замерло на долю секунды, а потом возобновило свой бег с удвоенной скоростью. В груди что-то болезненно сжалось, а в горле встал ком.

Правнук старика Волховского был очень похож на брата — убитого мною Александра. Те же русые волосы, заплетенные в традиционные арийские косы. Те же огромные темно-серые глаза — глубокие и внимательные. Тот же разлет бровей, та же линия подбородка, та же посадка головы — гордая и надменная. И наглый, насмешливый взгляд — точно такой же, каким смотрел на меня Александр в момент нашей первой встречи на Играх.

Если бы я увидел этого парня на улице, не зная, кто он такой, то усомнился бы в собственной адекватности. Подумал бы, что схожу с ума, что призраки прошлого наконец настигли меня и начали материализоваться в реальном мире. Воспоминание об Александре — о том, как угасала жизнь в его глазах, превращая их в мертвые стекляшки, вспыхнуло перед внутренним взором с ослепительной яркостью.

— Алексей Волховский, — представился он и вытащил из-за спины бутылку водки.

Парень склонил голову в коротком, формальном поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни градусом больше, и уставился на меня в ожидании ответного жеста. В его глазах читалось любопытство, смешанное с настороженностью. Он изучал меня, оценивал, и пытался понять, с кем имеет дело.

— Олег Псковский, — тихо произнес я, выдержав паузу, которая показалась мне бесконечной, и добавил, глядя ему прямо в глаза. — Убийца твоего старшего брата.

Алексей замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Зачем ты начал разговор с этого признания? — сухо спросил он.

Голос парня не дрогнул, но благодаря обостренному восприятию, которое давали руны, я почувствовал, как ускорилось его сердцебиение. Он был взволнован, хотя старался этого не показывать. Взволнован и, возможно, напуган — хотя страх прятался где-то глубоко, надежно скрытый за маской наглой самоуверенности.

— Чтобы ты понимал, с кем имеешь дело, — ответил я, не отводя взгляда. — Чтобы между нами не было недомолвок и тайн. Чтобы ты не узнал об этом от кого-то другого в самый неподходящий момент.

— Прадед сказал мне об этом, — медленно произнес Алексей. — Еще до того, как вызвал сюда.

Значит, Владлен позаботился о том, чтобы его правнук знал правду. Это было мудро — и неожиданно честно для старого интригана, чья жизнь состояла из хитросплетений лжи и полуправды.

— Обет мести ты уже принес? — спросил я с насмешкой, отзеркалив выражение лица Алексея — ту же наглую, вызывающую ухмылку, которая играла на его губах.

Парень не ответил сразу. Он смотрел на меня откровенно оцениваяющим взглядом, который скользнул по моей фигуре, задержавшись на запястье, а потом вернулись к лицу.

— Я не был на Играх, но знаю, что там происходит, — ответил он наконец, чуть помедлив. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но я чувствовал напряжение, скрывавшееся за этим показным спокойствием. — Все, что было на Играх Ариев, остается на Играх Ариев. Так гласит традиция, которой сотни лет. Я не стану тебе мстить.

Он снова замолчал, и кривая усмешка на его губах стала горькой.

— К тому же на моем запястье нет ни одной руны, а на твоем их — десять. Я могу быть самоуверенным идиотом, но не самоубийцей. Даже моя гордость не настолько велика, чтобы бросаться на человека, который может убить меня одним движением пальца.