Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга первая (страница 30)

— Где же твоя княжеская честь? — выдохнул я, уклоняясь от летящей в глаза пыли.

— Какая честь, идиот? — выкрикнул он, делая широкий замах. — На Играх нет чести! Здесь только жизнь и смерть!

Он был прав, и это злило меня больше всего. Я сражался, придерживаясь тех правил, которые вдолбил в меня мой наставник, словно мы были на турнире. Суздальский же бился за свою жизнь без всяких условностей, используя любые средства, чтобы выжить.

Наши мечи сталкивались с такой силой, что могли бы сломать кости обычному человеку, но благодаря Рунам наши тела стали прочнее. Несколько раз его клинок все же задевал меня, оставляя порезы, но порезами, а не глубокими ранами они были лишь благодаря Руне на левом запястье.

Постепенно я начал уставать. Каждый выпад, каждый блок требовал все больше усилий. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный свинец. Дыхание становилось прерывистым, а меч в руке тяжелел.

Руна на запястье еще светилась, но уже не так ярко, как в начале боя. Я чувствовал, как истощается ее сила — или моя собственная. Возможно, суть нашего поединка была не только в умении фехтовать, но и в способности экономить энергию, использовать ее наиболее эффективно.

Суздальский тоже выдыхался. Его движения становились менее точными, удары — менее сильными. В глазах парня горела ярость, граничащая с безумием. Отчаяние придавало ему сил — отчаяние и страх смерти. Я же чувствовал странное спокойствие. Мне было нечего терять, кроме жизни. А жизнь… Что она значила теперь, когда все, кого я любил, были мертвы?

— Что, княжич, сдулся? — хрипло рассмеялся Суздальский. — Ты не на турнире в Псковском Кремле, где все поддаются тебе, потому что ты — сын Апостольного князя! Добро пожаловать в реальный мир!

Он прав, черт возьми. Здесь не придворный турнир. Здесь бой без правил, в котором выживает сильнейший. И если я хочу выжить, мне придется принять это. Или создать свои правила, еще более жестокие.

Суздальский вновь налетел на меня, нанося удар за ударом, и я едва успевал парировать, отступая. Еще шаг, еще… Дальше путь закрыт рунным полем. Прикоснусь к нему — и получу такой разряд, что свалюсь без сознания. Я был близок к поражению, и Суздальский это понимал — его губы растянулись в злорадной ухмылке.

Вот она, ловушка. Тот самый момент, когда решается все. Он думает, что загнал меня в угол. Что победа уже в его руках. Но настоящая ловушка — это самоуверенность. И парень в нее попался.

Что-то изменилось в глубине моего сознания. Словно щелкнул выключатель, и часть меня — человеческая, сомневающаяся, полная противоречий — отошла в сторону. Осталась только холодная решимость и ярость. Такая же ярость, какую я чувствовал, думая о Псковском.

Ухмылка Суздальского была мне знакома. Я видел похожее выражение на лице Псковского, когда он убивал моих родных. В черном кругу арены передо мной стоял не кадет. Стоял Псковский. Не просто противник — убийца. Враг, который заслуживал только смерти.

Разумом я понимал, что это иллюзия, игра воображения. Но моему телу, моей Руне, моему меняющемуся существу было все равно. В них горела только ярость, чистая и смертоносная, как клинок в моей руке.

Я перестал отступать. Выпрямился во весь рост и без страха пошел навстречу, принимая следующий удар Суздальского на меч, сталь к стали, не пытаясь увернуться.

Клинки скрестились, скрежеща в смертельном споре. Суздальский навалился, пытаясь сломить мое сопротивление, и его губы скривились в победной улыбке — он думал, что берет верх.

Я ушел вниз, скользнув под его руку, как змея. Еще пару ней назад подобный маневр был для меня невозможен — обычное человеческое тело не способно так изгибаться. Но с Руной на запястье законы физиологии расширили свои границы. Я двигался как жидкий металл, обтекая атаку противника, превращая его силу в его же слабость.

Мир вокруг замедлился. Я видел, как расширяются глаза Суздальского, как начинает меняться выражение его лица с триумфального на испуганное. Но его тело еще не осознало опасность — инерция толкала его вперед, в пустоту, которую я создал, уйдя с линии атаки.

Руна на запястье больше не просто светилась — она горела ярким огнем. Сила растекалась по моему телу, от кончиков пальцев до макушки. Я стал чем-то большим, чем человек. Чем-то более быстрым и более опасным.

Я двигался не так, как учили меня отец и наставник. Не так, как показывали в исторических фильмах или на показательных выступлениях. Я двигался, как хищник, атакующий жертву. Без ярких жестов, без красивых финтов, только чистая и смертоносная эффективность.

Суздальский потерял равновесие, и я, развернувшись всем корпусом, с размаху ударил по его ногам. Меч вошел в плоть с неприятным хрустящим звуком, рассекая мышцы и сухожилия. Я почувствовал, как лезвие наткнулось на кость и глубоко вгрызлось в нее.

В обычном бою такой удар был бы смертельным. Но не на этой арене. Не для Рунного. Суздальский взвыл от боли и рухнул на колени, выронив оружие. Кровь толчками вытекала из ран на ногах, заливая камни.

Парень попытался доползти до своего меча, который упал в метре от него. Его пальцы царапали поверхность арены, оставляя кровавые следы. Жалкое зрелище. Еще несколько секунд назад он был уверенным в себе воином, а теперь превратился в раненое животное, отчаянно цепляющееся за жизнь.

— Ты проиграл, — сказал я и наступил на его руку, тянущуюся к мечу.

Он поднял глаза, полные боли и страха. Его лицо, еще недавно искаженное яростью, теперь выражало только отчаяние и мольбу.

— Пощади… — прохрипел он. — Я не убил бы тебя… Клянусь…

Его слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Мы оба знали, что он лгал. Это не рыцарский турнир, где побежденный признает победу и уходит с честью. Это Игры Ариев, и они не оставляют места для благородства.

Суздальский замолчал и завалился на камни. Видимо, потерял сознание от боли. Или притворяется? Это не имело значения.

Я занес меч над его грудью, готовясь нанести смертельный удар, но что-то удержало мою руку. Я не хотел снова проходить через это. Не хотел вновь становиться палачом. Даже если жертва заслуживала казни. Даже если от этого зависела моя жизнь.

Но было ли у меня право на милосердие? Был ли у меня выбор?

Вот он, истинный смысл Игр — заставить нас убивать друг друга, чтобы мы привыкли к мысли, что жизнь человека ничего не стоит. Чтобы мы научились переступать через трупы без сожаления и раскаяния. Чтобы, когда придет время сражаться с Тварями, мы не дрогнули, не испугались, не усомнились. Чтобы мы сами стали Тварями.

Я уже переступил черту один раз, убив Алекса. И я поклялся отомстить за свою семью, и за него — для этого нужно было выжить и стать сильнее. Обрести более высокий ранг. Продвинуться по проклятой рунной лестнице. Чем выше я поднимусь, тем больше шансов добраться до Псковского.

Меч вошел точно, разрезая плоть, хрящи и сосуды одним плавным движением. Брызнула кровь, заляпав мою одежду и лицо теплыми каплями. Я поморщился, но не отвернулся и клинок из раны не вынул.

Суздальский воздрогнул, его глаза открылись, а затем остекленели. Тело несколько раз содрогнулось в последних конвульсиях, и обмякло.

Я ощутил странное чувство дежавю. Снова смерть от моей руки. Снова чужая жизнь, оборванная моим клинком. Но теперь это не вызвало во мне такого шока и отторжения, как убийство Алекса. Словно моя душа покрывалась броней, становилась менее восприимчивой. И это пугало больше, чем сам акт убийства.

Пронзительная боль обожгла каждую клеточку тела, и я с трудом удержался, чтобы не закричать. Рухнул на колени, как Суздальский минуту назад, и выгнул спину назад, запрокинув голову к небу, невидимому за мерцающим рунным куполом.

Многочисленные порезы, нанесенные Суздальским, затягивались и дарили сладкую боль. Когда она оставила мое возрожденное тело, я посмотрел на левое запястье. Рядом с первой Руной, похожей на стилизованную букву «F», появилась вторая — напоминающая перевернутую «U» с небольшими зазубринами.

Уруз. Руна дикого тура, древнего быка. Символ неукротимой силы, мощи, выносливости. И еще — мужской энергии, говоря языком эзотериков. Я чувствовал, как меняется тело — мышцы становятся плотнее, кости крепче, а кожа — прочнее.

Еще более странными были изменения в восприятии. Словно кто-то снял фильтр, и мир вокруг стал ярче, четче и многомерней. Я улавливал детали, которые раньше ускользали от внимания — тончайшие узоры на камнях арены, микроскопические капли пота на лицах ариев за рунным полем, дрожь воздуха вокруг барьера.

Менялось не только тело. Менялось ощущение себя. Я чувствовал силу, текущую по моим венам, древнюю и мощную, как сама земля. Силу, которая была со мной с рождения, но только теперь начала раскрываться в полной мере.

— Ну вот и славно, — Наставник шагнул в круг сразу, как только погасло Рунное поле. — Думаю, вердикт ясен: посредством священных Рун Бог признал княжича Суздальского виновным и казнил руками княжича Псковским. Воля Единого исполнена!

Напыщенная речь Гдовского напоминала пародию. На мгновение я усомнился: а не смеется ли он над всеми нами и над системой, частью которой является? Но затем увидел его глаза — в них не было иронии, только холодный профессионализм и удовлетворение. Словно все развивалось по его плану.