Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга первая (страница 29)

— Оружия не хватило, — спокойно произнес он, горделиво выпрямляясь. — Я делал то, что должен был. Она сама полезла…

— Она сама полезла⁈ — переспросил Гдовский. — И ты ее случайно убил? Хочешь сказать, что девчонка напала на такого здоровяка, как ты?

— Я… просто защищался, — промямлил Суздальский уже не так уверенно.

Я знал, что он лжет. Это было понятно по бегающим глазам, по голосу, по дрожащим кончикам пальцев. Во мне поднялась волна иррациональной ярости. Я вспомнил его высокомерие на ладье, его бестолковые приказы, едва не погубившие нас всех. А теперь он убил девушку — хладнокровно, расчетливо, чтобы заполучить оружие.

Я понимал, что многие из нас погибнут на Играх. Но погибнуть от клыков Тварей или от сложностей испытаний — это одно. А умереть от руки товарища, который решил заполучить твое оружие — совсем другое. В этом было что-то неправильное, мерзкое даже по извращенным стандартам Игр.

— Мечей в корзинах меньше, чем вас — так было задумано, — задумчиво произнес Гдовский, теребя пальцами подбородок. — Но правила мной были озвучены предельно ясно: никаких убийств товарищей по команде без моего приказа! Я обещал скормить нарушителей Тварям, но мы поступим иначе…

Взгляд Наставника остановился на мне.

— Слишком складно все получается, — произнес Наставник с явной издевкой в голосе. На его губах играла довольная улыбка. — Кадеты Псковский и Суздальский, подойдите ко мне!

Я вздрогнул, услышав свою новую, все еще непривычную фамилию. Сердце глухо стукнуло о ребра. Зачем я ему?

— Все складывается просто идеально, — повторил Наставник, когда я нерешительно приблизился. — На самом деле кандидатов на корм Тварям у нас двое: бунтовщик и душегуб. Мятеж и убийство — проступки вполне сопоставимые по тяжести. Но потеря сразу трех ариев во второй день игр может стать для вашей команды фатальной.

Наставник выпрямил спину, воздел правую руку и указал на ближайшую из малых арен — круглую черную площадку, окруженную белыми камнями с начертанными на них рунными символами.

— Я назначаю суд Поединком! Победитель будет оправдан, а прах проигравшего отправят его родителям. Такова воля Империи!

Я похолодел от страха. У меня не было оружия. Никакого.

— Ты будешь биться без меча? — с деланным удивлением спросил Гдовский. — Арий без оружия — не жилец на Играх… Кто-нибудь желает безвозвратно одарить кадета Псковского личным клинком? Предупреждаю: он может вам понадобиться уже завтра утром!

На площадке воцарилась гнетущая тишина.

— Желающих нет, что ж, тогда я объявляю По…

— Я дарю княжичу Олегу Псковскому свой меч! — перебил наставника Свят, выйдя из строя.

— Ты не сможешь получить его обратно, — терпеливо пояснил Гдовский. — Останешься без оружия, а это верная смерть!

— Я не отказываюсь от своих слов, — заявил Тверской и бросил мне меч.

Я поймал его в воздухе. Рукоять удобно легла в руку, словно была создана специально для меня. Я сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс. Клинок оказался легче, чем выглядел, и потрясающе маневренным.

Острое лезвие отливало синевой, а гарду украшала рунная вязь. Казалось, оружие откликается на мою Руну — слабое свечение клинка усилилось, когда я крепче сжал рукоять.

— Княжич Псковский и княжич Суздальский — займите места в кругу! — Гдовский еще раз указал рукой на ближайшую к нам арену.

Руна на моем запястье вспыхнула, реагируя на выброс адреналина. Я посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась золотом. Мы одновременно направились к черному кругу, сжимая рукояти мечей и не сводя глаз друг с друга.

Глава 14

Суд

Говорят, что люди, убившие однажды, могут убить снова без особых моральных терзаний. Хотелось бы верить, что это выдумка психологов и нуаристов, но я уже не был в этом уверен. Моя рука не дрожала, сжимая меч.

Я вообще не думал о том, что делаю — просто шел к арене, словно кто-то другой, более опытный и злой, управлял моим телом, пока настоящий я наблюдал за происходящим из темного уголка собственного сознания.

Руна на запястье ровно мерцала золотом, словно древний идол, предвкушающий новую жертву. Я украдкой посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась, но как-то нервно и неровно, пульсируя в такт с учащенным дыханием.

Каменный круг арены принял нас холодно и равнодушно, как принимал сотни, тысячи таких же, как мы. Что страшнее — убивать, потому что должен, или потому что хочешь? Мне казалось, что второе хуже, гораздо хуже. Но сейчас, стоя на арене, я понимал — нет никакой разницы. Мертвецам все равно. Разница существует только для тебя самого.

В отличие от первого поединка с Волховским, где я сражался, подчиняясь правилам Игр, теперь все было по-другому. В сердце клокотала ярость. Я хотел убить Суздальского. Не потому, что так было нужно, а потому, что он заслуживал смерти. За убитую девушку, за свою немотивированную жестокость, за посланный мне ночью знак угрозы.

Я взглянул на ариев, окруживших арену. На их лицах застыло странное выражение — смесь страха и предвкушения. Я искал Свята, но в первых рядах его не было. Возможно, он специально встал подальше, чтобы не видеть, как я превращаюсь в зверя и убиваю еще одного ария.

— Правила просты, — объявил Наставник, встав между нами. Его голос звучал буднично, словно он объяснял, как правильно держать вилку на званом ужине. — Бой до смерти, один на один, без вмешательства, без пощады. Пока кто-то из вас не умрет, другой не выйдет из круга. Все ясно?

Ясность правил была такой же очевидной, как и их бесчеловечность. Суздальский самоуверенно кивнул, выпятив грудь. Я тоже склонил голову. Выбора все равно не было.

— И еще, — добавил Гдовский, понизив голос. — Тот из вас, кто победит в этом бою, возможно, получит вторую Руну. Напоминаю, что для этого придется убить противника, не прерывая контакт с его телом до момента смерти. — Он мерзко ухмыльнулся. — Приступайте!

Наставник отступил, покидая круг, и тут же пространство под нами вспыхнуло мягким голубоватым светом, образуя купол. Я физически ощутил, как рунное поле замкнулось, отсекая нас от остального мира. Ни звуки, ни люди проникнуть внутрь не могли.

Барьер был полупрозрачным, мерцающим. Сквозь него я видел искаженные, словно мутным стеклом, лица зрителей. Увлеченные, возбужденные, испуганные — но все одинаково далекие, словно из другой реальности. Только мы двое внутри были настоящими.

Суздальский не стал медлить. С яростным рыком, больше звериным, чем человеческим, он бросился на меня, целя острием меча в грудь. Классическая ошибка чересчур самоуверенного бойца — надеяться на быструю победу.

Если бы не Руна, я был бы уже мертв. Тело среагировало само, без участия рассудка. Я парировал удар, и рунная вязь на наших клинках вспыхнула золотом.

— Ты сдохнешь, тварь! — выкрикнул Суздальский мне в лицо. Он был так близко, что я видел расширенные от ярости зрачки и капельки пота, выступившие на лбу. — За то, что унизил меня на ладье!

— Унизил? — выдохнул я сквозь сжатые зубы, отталкивая его клинок и отступая на шаг. — Я спас семьдесят девять жизней. Включая твою. А ты убил девушку ради меча.

— Она сама бросилась… — начал он, но осекся, поняв, что оправдывается.

— Ты убил ее ради куска металла, — повторил я, чувствуя, как собственные слова наполняют меня холодной яростью. — Ты не рунный воин. Ты просто убийца.

Суздальский навалился на меня всем весом, и мне пришлось отступить. Он был выше и тяжелее. Преимущество в массе позволило ему оттеснить меня к силовому полю, чтобы я получил удар Силы и добить своей рукой.

Рунное поле не убивает. Оно просто отбрасывает и впечатывает в камни арены с такой силой, что на мгновение теряешь ориентацию. А дальше — дело техники. Противник спокойно перерезает тебе горло, и все. Конец истории. Многие опытные бойцы используют именно эту тактику.

Я вспомнил уроки наставника: «Противник тяжелее тебя? Не борись с его весом — используй его против него самого. Дай ему почувствовать, что побеждает, а потом отскочи — и пусть летит, куда разогнался».

Я резко ушел с линии давления, и Суздальский, потеряв равновесие, по инерции пролетел мимо. Я тут же рубанул его по спине, но он среагировал неожиданно быстро, развернулся и, подставив клинок, снова атаковал.

Мы закружились по арене. Удар, блок, контратака. Парирование, уход, перекат, снова удар. Наши клинки высекали искры, сталь пела, сталкиваясь со сталью. Я двигался на инстинктах, не думая — тело словно само знало, что делать, когда приближался меч противника.

Руна на запястье пылала золотом, насыщая тело силой. Каждое движение было сверхъестественно быстрым, каждый удар — невероятно точным. Но и соперник не уступал. Его Руна тоже светилась, даря ему скорость, выносливость и силу, превышающие человеческие.

Суздальский был тяжелее и мощнее меня, но я превосходил его в технике. Мой наставник заставлял меня тренироваться часами, отрабатывая каждый прием до автоматизма. Но одно дело — оттачивать мастерство на тренировке, другое — сражаться насмерть.

Суздальский не соблюдал правил, не следовал этикету поединка. Он бил, куда придется, использовал грязные приемы, даже попытался бросить мне в глаза горсть пыли с пола. Он не просто дрался, он сражался грязно, как уличная шпана из самых бедных кварталов.