Андрей Смирнов – Диверсант из рода Нетшиных (страница 2)
А ведь бывало всякое. То женихов посланец чересчур на свою удаль понадеется, да силушки богатырской не рассчитает – помнили случаи, когда просто рассыпался на части табурет под дружкой! А вдругорядь родня новобрачного, что была супротив его выбора, ножку подпиливала или пиво под полотенце свежее под стук уже копыт дружкиного коня наливала. И грохался к своему стыду посланец оземь, и били его долго, умело и со вкусом, как дурного вестника, и свадьба чаще всего после такого расстраивалась. Что тогда дружке – разве что бечь с позором за порог, да и прочь, вон из жизни своего недавнего лучшего товарища, всяко подальше от считавшегося родным дома.
Данилу не били и в дверь не выбрасывали, наоборот – торжественно вручили то самое полотенце, на которое он так лихо вознесся. Тем временем поставленный доглядать за путем подъезда невестина поезда дружинник Игнат тенью возник за плечом князя Константина и что-то шепнул тому на ухо. Безрукий молча поднялся с лавки и кивнул сыну в сторону двери: встречай, мол, суженую, пора, можно не спеша выходить.
Княжич без суеты покинул горницу и вышел на двор. Восток начинал понемногу алеть – лето еще не домчалось до своей середины. С подъехавшей вскоре в повозке невестой только-только раскланялся, даже пальцем не коснулся, руки не протянул – а как мечталось вот именно в такую ясную июльскую ночь почувствовать, на что способны ее жаркие девичьи губы!
Но совсем скоро-скоро свадьба и все, что после нее положено молодым друг в дружке понять и познать, а пока – продолжение обряда старинного, будь он трижды неладен своей неторопливостью! – повели Вайву в дом, откуда все родичи жениха степенно вышли, да и замерли невдалеке на пригорке.
Уговор в тех краях между жемайтами и русичами всегда был дороже денег. Вот и порешили в очередной раз, что местную часть праздника проведут по местному обычаю. А уж потом в Полоцке окрестят Вайву княжной Варварой Ивановной в православии, сразу же повенчают молодых в Божьем храме уже по обряду русичей. Вторая за неделю свадьба – только крепче брак будет. Да и от второго застолья отказываться – грех по случаю.
Пока же все шло заведенным исстари чередом. Невесту ввели в горницу, усадили на недавно испытанный дружкой жениха табурет и начали готовить к совершению пострига. Подружки окружили Вайву плотным кольцом, вновь запели песни, оплакивая переход ее из чистого, непорочного и беззаботного девичества, из состояния детской еще свободы в другую ипостась – в подчиненность супругу, в труды и тяготы, в постоянные заботы о муже, детях и хозяйстве. Сняли с головы невесты венок из руты, что несколько дней до того тщательно сами и выплетали, любимые в Жемайтии желтые цветочки от века считались символом невинности.
Затем подружки взяли Вайву под руки и перевели в дальнюю полутемную комнату. Здесь ее посадили на перевернутую, опрокинутую вверх дном квашню, еще раз расчесали длинные волосы. Посаженная мать Вайвы – соседка Юрате – взяла локон над левым ухом, продела его в одно из поданных подружками колец. Посаженный отец – сосед с другой стороны селения – Китундас – поджег конец локона восковой свечой. Затем то же самое они совершили с правой стороны головы Вайвы, после спереди надо лбом и сзади на затылке. Мать невесты Аутра бережно приняла из рук отца, Йонаса, большую деревянную тарелку с куском хлеба и кубок пива и поставила их Вайве на колени. Последняя еда из дома, так-то, дочка!
Юрате взяла Китундаса за руку и пошла противусолонь сидящей невесты, за ними попарно двинулись все находившиеся в комнате гости. Обходя вокруг Вайвы, мужчины бросали в кубок по монете, а женщины накрыли новобрачную куском белого полотна – чтоб построила наутро для будущего мужа рубаху летнюю без рукавов. Шествие завершилось, Вайва поднялась с квашни, обнесла ее посолонь тарелкой и кубком, затем положила хлеб на стол – на завтрак мужу, а пиво вылила на порог – чтоб не переступало оно более порога, проклятущее! Хотя и показалось каких-то пару часов назад Вайве оно очень вкусным…
До начала самого свадебного обряда оставалось еще часа три, как казалось Федору с Вайвой, – целая вечность. Но Лукоте Валимантайтис, жрец-швальгон, приглашенный для совершения свадебного обряда, отчего-то куда-то заторопился. Незаметно выскользнув за ограду полевого стана, он поправил на себе одежду, перехватил поудобнее длинный вычурный посох и скорым шагом направился, постоянно оглядываясь – не заметит ли кто, – в сторону неприметного, на первый взгляд, болотистого леска неподалеку от тракта, что вел к деревне Кесгайлы.
У Лукоте была еще одна забота, заняться которой следовало немедленно и лучше бы до свадьбы.
ГЛАВА 2
– Господин! Господин! Да чтоб Лайма* от тебя совсем отвернулась и отпрыгнула
Голос во сне казался Пелюше знакомым, но чересчур далеким и тоскливым. Нынешняя ночь выдалась, пожалуй, чересчур бурной даже для знатного здоровья мелкого литовского князька, к множеству которых прямым образом принадлежал вышепоименованный. Пелюша попытался освободиться от непривычно тяжкого и какого-то откровенно муторного сновидения, в котором его зачем-то оседлал некто донельзя страшный, своею препротивной личиной напоминавший… Велняс его знает, кого он напоминал, может, и самого Велняса?!
Несмотря на свою достаточно бурную жизнь, лично повидаться с Велнясом Пелюше доселе не доводилось – а может быть, и к лучшему, что так. По крайней мере, князьку этого никоим образом не хотелось, и свидания такого рода он никогда не добивался. Доставало на его не такой уж длинный пока век разнообразных прелестниц, не хватало еще особами пола мужеского увлечься – спаси от такого греха Перкунас! Вот и вчера подцепил Пелюша, кажется, в одном из трактиров славного города Новогрудка молоденькую дочку бортника. Как там ее звали забавно? А, Юманте, что значит «проницательная»!
И впрямь, молодая женщина как-то подозрительно быстро поняла, что деньги у Пелюши есть, и что со значительной частью их он предстоящим и явно переходящим в ночь вечером с легкостью готов расстаться. Потому и начала пить с князьком крепкое темное пиво, сваренное из растущего в соседней, поближе к Неману долине ячменя, задолго до объявления часа ночной стражи. Причем пить с Пелюшей наравне, чему тот изумился куда больше, так как помнил за собой приятную особенность не пьянеть дольше собутыльников. Но вчера, похоже, Юманте его и в этом обошла. Да. А деньги-то, деньги?
Резким рывком Пелюша попытался сесть на кровати, но его голова внезапно наткнулась на какую-то неодолимо твердую преграду, и князек с долгим протяжным стоном рухнул обратно. Минуты через полторы Пелюша с трудом разомкнул правый глаз и сквозь обморочно-багровый блик увидел прямо перед собой лицо Янека, прислуживавшего литовцу последние две недели. Именно с ним лоб в лоб и встретился Пелюша, когда вознамерился сесть. Бледно-серые навыкате глаза Янека были тревожны.
– Ах, господин! Вы совсем себя не бережете… – прошептал служка совсем уже замогильным голосом. – Только посмотрите на себя…
Пелюша огляделся, с трудом поворачивая голову, тотчас же налившуюся тяжестью, как полное воды ведро на коромысле. Посмотреть было и впрямь на что. Комната, которую предусмотрительный князек нанял в том же трактире сразу по приезду в стольный ныне град Новогрудок, выглядела так, словно до самой побудки Пелюши в ней резвилось стадо каких-то загулявших каукасов. Обозрев одним глазом форменный разор, сотворенный непонятно кем, князек удосужился все же открыть и левый глаз.
– А-а-гр-кх-м… Тьфу! – Пелюша наконец-то скатал во рту и выплюнул вместе со сгустком какой-то провонявшей кошками желчи первое за утро более-менее внятное слово. – Что? Где? Кто? По какому праву?
– Так это… Вы сами, господин. Полночи внизу с этой Юманте куролесили. А потом сюда поднялись весь белый от злости и… – Янек с таким видом повел по комнате глазами, словно приглашал в свидетели непотребному поведению своего недавнего хозяина обоих братцев-близнецев Ашвьяняй вместе с мрачноликой Дейве Валдитоей. Да, разор и разгром царили в комнате действительно, как родные братья.
И тут Пелюша вспомнил все. Словно сорвали с окон закрывавшую их пыльную тяжелую драпировку, и в комнату хлынул ярко божественный свет Сауле. Князек вздрогнул и словно окаменел, как застигнутый врасплох Ежеринис, дух озер, которыми так кичилась Жемайтия. Плохо. Очень плохо. Хуже и быть не могло! А все эта клятая Юманте – так завела своим поведением Пелюшу. А ведь приехал-то он в Новогрудок по действительно важной надобности…
Второй год Пелюша пытался добиться перехода под свою руку одной захудалой деревеньки, вполне искренне считая, что ею много лет до того владели его предки из славного рода Рамонтасов. Правда, каким боком он сам относился к Рамонтасам, Пелюша Сквайбутис вспомнить или объяснить не мог, по крайней мере, письменных свидетельств родства с Рамонтасами ни у него самого, ни у кого из многочисленных домочадчев не было и в помине.