Андрей Смирнов – Диверсант из рода Нетшиных (страница 4)

Швальгон принял от посаженной матери странной формы темного стекла флакон, в который самолично набрал поутру в Зиниче священную воду, откупорил туго притертую крышку и окропил Вайву, Федора и приготовленное им на вечер брачное ложе. После того Лукоте полез в висящую обочь объемистую суму, достал оттуда цветной платок, крепко завязал невесте глаза. Губы Вайве Валимантайтис намазал лесным медом, что уготовили как раз под свадьбу дикие пчелы, взятым также поутру из борти возле Зиниче.

Одновременно с этим Лукоте вполне разборчивой и понятной собравшейся в горнице ближней родне молодых скороговоркой произносил недлинное наставление о том, что два несноснейших порока в жене – это любопытство и болтливость, потому она должна воспринимать все поступки мужа с закрытыми глазами, особенно те, что совсем до нее не касаются. А речи она должна говорить короткие, как жизнь пчелы, и сладкие, как мед.

Со все еще завязанными глазами швальгон не спеша провел Вайву через все двери дома, поминутно осыпая ее мелкими зернами и маком:

– Наши боги благословят тебя на все и всем, если ты будешь хранить веру, в которой ранее скончались твои предки, и если ты заботливо и рачительно будешь смотреть за общим теперь с твоим мужем хозяйством…

Русичи особо не возражали против этой части старинного родового обряда жемайтов, несмотря на его откровенно языческий уклон и как бы упор на сохранение прежней веры, потому что после принятия святого крещения в Полоцке с княжичем Федором венчалась уже не дочь жмудского старейшины Вайва Кейсгалуне, а владетельная княжна Варвара Ивановна. Наконец процессия вернулась в горницу, откуда и начинала свой путь.

Лукоте развязал невесте глаза и вновь поднес молодым чашу с пивом. Те вновь отпили по три глотка, швальгон отобрал у них посудину и со всего размаха швырнул ее на пол. Пока Федор с Вайвой тщательно растаптывали осколки на самые мелкие частички, Валимантайтис приговаривал:

– Вот такова она, жертва любви преступной! Пусть же уделом вашим будет любовь крепкая, постоянная, верная, истинная и взаимная!

Следом за жрецом эти слова повторяли громко все присутствовавшие в горнице гости. Наконец, Лукоте произнес последнюю по обряду молитву литовским богам, разменял новобрачным кольца и… Собственно сама процедура совершения жемайтского брака была закончена, но настоящая свадьба только начиналась.

Теперь уже полноценными мужем и женою, обрученными по жмудскому обычаю, Федор с Вайвою вышли наружу, толпы жемайтов загомонили и притиснулись поначалу поближе. Таким счастьем были полны новобрачные, такой тихой радостью светились их лица, что каждый старался коснуться молодоженов хоть кончиком пальца, чтобы частица этого счастья перекочевала и к нему. Перешли к застолью, понеслись здравицы, зашумело, зареготало море людское полной мерой.

Наконец, день неумолимо начал падать к вечеру. Федор и Вайва отошли от стола, рядом с которым живописными группками уже валялись первые вусмерть упившиеся счастливцы, которые назавтра же будут по всем углам за ковш пива врать неизбывное про невиданную никем другим доселе свадебную ярмарку. Сегодня они впервые находились на пиру по-семейному, как муж и жена.

Справа от Вайвы за столом стояли мужнины родители, чтобы прикрыть и оборонить новообретенную дочь в случае явной надобности или же скрытой тревоги. Слева от Федора расположились родители жены, и он готов был и мог защитить их в случае нужды. И пусть не положены были за свадебным пиршеством ни кольчуги, ни мечи, даже ножи для лесной свежатины подавали затупленные – руками порвут мясо, не дети малые! – но присутствовала в двадцатилетнем княжиче постоянная сторожкость, обретенная за годы воинского воспитания и приграничных походов, что не убоялся бы в тот миг он никакого злого ворога.

Больше того – увеличь тот же (как его?) Перкунас кольца, обменялись которыми он с Вайвой во время жмудского обряда, и вставь их в небо и землю – так схватился бы сейчас же Федор за те кольца, да и переменил бы местами небо и землю, такую силушку в ту минуту он в себе чувствовал.

Снова направились к дому. Перед ним подружки в последний раз окружили Вайву. Песен уже не пели, молча и быстро остригли сожженные посаженными отцом и матерью кончики локонов – негоже, чтобы в первую общую ночь в постели пахло паленой шерстью, как от попавшей в угли кошки, сняли с них кольца, заново расчесали волосы и надели на голову теперь уже мужней жене обглей (у русичей он именовался завой), своеобразный род чепчика – привыкай, Вайва, больше не ходить тебе простоволосой!

В горнице на столе стояло большое деревянное блюдо с жареными куропатками, павшими еще одной жертвой старинного обычая. В тех краях куропатка – самая плодовитая птица, вот и полагалось новобрачным перед тем, как впервые вместе взойти на общее ложе отведать их мяса, чтобы в новосозданной семье родилось как можно больше детей, особенно сыновей, что будут родителям в старости опорой и подмогой.

Гости в дом в этот раз уже не заходили – на то нужно было от теперь пусть и временных, но хозяев его особое приглашение, которого следовало ждать только наутро, перед отъездом в Полоцк. Князь же Константин намеревался отправиться в путь-дорогу в ночь, чтобы прибыть на место второй части свадьбы загодя и проверить, все ли там приуготовлено по уже русичским правилам и обычаям.

С Безруким отправлялась бóльшая часть малой княжеской дружины, приехавшей вместе с ним и сыном на ярмарку. С Федором и Вайвой оставались только доверенный боярин и друг с детства Данило Терентьевич и трое воев. Как считал князь, для безопасности в пути этого было вполне достаточно. Ни с кем войны об эту пору из соседей не было, вот-вот сенокос начнется – это раз. Да и сопровождать молодых в Полоцк намеревалась едва ли не четверть тех, кто собрался в полевом стане – это два.

Не все, конечно, удостоятся и там приглашения за богатый княжий стол на повторное пиршество, что должно было ничем не уступить, а то и превзойти жмудское. Но попутешествовать по прекрасной летней погоде, когда не наступила еще изнуряющая июльская жара с немилосердно жалящими и лошадей, и людей оводами, пока не настала пора отправляться вдругорядь в поля – кому за травами, а кому и первый ранний урожай брать, так чего же себе в том отказывать!

Выйдя из сеней и аккуратно притворив за собой дверь, князь поманил к себе дружинника Игната:

– Ну что, как там?

– Пьет жмудь, как не в себя, – усмехнулся воин.

– А наши что?

– Наши порядок помнят. В начале пира по чаше пива, по две, не больше. Потом поменял из-за стола людей на послухов, что по разным местам за станом сторожу блюли. Все тихо там, княже. Послухи тоже перед молодыми отметились, да пошли сбрую да лошадей проверять. Можем хоть сейчас отправиться.

– Товтивила или его воев…

– Нет. Никто не видел.

– Хорошо, собирай людей, через восточную сторону выедем.

И князь двинулся в начинающем темнеть воздухе к своему коню, размышляя, почему на сговоренную им же свадьбу не приехал Товтивил. Что (или кто) ему помешало?

....На восточной же стороне от полевого стана на краю небольшой рощицы лежали в высокой траве двое и молча наблюдали за тем, как разворачивалась перед ними картинка пышного праздненства.

– Ну что там? Не пора? – нетерпеливо спросил мужской голос.

– Нет, русичи еще не выехали. Или ты и с ними хочешь заодно поссориться и здоровьем помериться? – ответил ему слегка визгливый женский.

– С этими клятыми оружными дружинниками? Нет уж, Юманте, не в тех мы сейчас силах, – пробормотал Пелюша.

Да, это были именно они, Сквайбутис и бортникова дочка из славного города Новогрудка. К знакомой уже нам парочке бесшумно приблизилась из рощицы третья фигура в высоком черном кожаном панцире.

– Русичи вот-вот отправятся, – с легким иностранным акцентом произнес незнакомец. – И почти сразу упадут сумерки. Через час можно будет спокойно начать, через два – кончить.

– Так и сделаем, Конрад. Так и сделаем…

ГЛАВА 4

За пять дней до намечавшейся великой свадьбы Федора и Вайвы Пелюша остановился ближе к ночи на большом постоялом дворе практически в виду Кенигсбергского замка. Время было позднее, ворота наверняка уже закрыли, рисковать было незачем, да и кошель у Сквайбутиса весил все еще прилично. Пока хозяин неспешно собирал на стол – неугомонная Юманте опять заказала так понравившееся ей в Новогрудке темное пиво из последнего в Земгалии урожая ячменя, – князек успел перемолвиться с Зундисом Сапегой о важном.

И вот сейчас, когда Янек впервые повторно наполнял чаши Пелюши и Юманте, за стол в дальний угол трапезной проскользнул невысокий скромно одетый человек. Хозяин взглядом подтвердил, что это тот, кого рассчитывал найти Сквайбутис. «Герцог литовский» поманил к себе Сапегу (ну и придумают же жмудины такую клятую фамилию!) и уточнил:

– Тот ли это, о ком ты мне сказывал?

– Да, господин. Этот тот самый Вайдотас из настоящих Кайну-Раугис. Он, как и все они, вещает по соли и по пиву. К нему могут обратиться все желающие, на моей памяти он никому не отказал.

По пути к Кенингсбергу Пелюше удалось вызнать у бортниковой дочки, кем оказались его обидчики. Юманте, как выяснилось, была в курсе абсолютно всех дел, что невозбранно творились как в самом Новогрудке, так и в его окрестностях, ближних и дальних. Первым в лоб князьку залепил Вебра Клаусгайла, дальний родственник того самого Йонаса Кейсгайлы, что выдавал на пышной летней ярмарке свою дочь Вайву замуж за Федора, сына Полоцкого князя. Второй тоже был жмудином.