Андрей Смирнов – Диверсант из рода Нетшиных (страница 1)

Андрей Смирнов

Диверсант из рода Нетшиных

«…Минули веки искушенья,

Забыты страшные дела —

И даже мерзость запустенья

Здесь райским крином расцвела.

Преданье ожило святое

Первоначальных лучших дней,

И только позднее былое

Здесь в царство отошло теней.

Оттуда смутным сновиденьем

Еще дано ему порой

Перед всеобщим пробужденьем

Живых тревожить здесь покой.

В тот час, как неба месяц сходит,

В холодной, ранней полумгле,

Еще какой-то призрак бродит

По оживающей земле».

Федор Тютчев, «Над русской Вильной стародавной…»

ПРОЛОГ

Некто по имени Оккопирмос, именовавшийся иногда Предвечным, беззвучно парил в Ничто, что располагалось в Нигде. Наблюдателю со стороны могло показаться, что он взмахивает длинными и тонкими кожистыми крылами, если бы наблюдатель мог проникнуть взглядом в Никогда.

– Опять нечего делать, Брат? – спросил Оккопирмос Пустоту.

Откуда-то с дальних окраин Нигде донесся долгий печальный вздох бога судьбы Промжимаса.

– А когда тебе нечего делать, ты скучаешь и считаешь, что надо развлечься, – продолжал Оккопирмос. – Помню, как от скуки ты возлюбил людей и стал постоянно заботиться о них. Но когда узнал, что между ними воцарилось зло, что происходили разбои и различные злодейства, ты решил примерно наказать и их, и особенно тех злых исполинов, что подбивали людей на зло. Ты следишь за моей речью?

– Да-а-а… – выдохнула Пустота.

– И ты отправил к ним двух своих подручных – духа воды Ванду и духа ветра Вейю, за сорок дней они затопили землю и истребили почти всех живущих на ней. Только небольшой горстке людей и животных удалось укрыться на одинокой высокой скале, они теснились там и дрожали от страха. Ты засмеялся и пожалел их, ты начал щелкать орехи и бросать вниз с неба скорлупу. Люди и звери вскочили в нее и долго носились по бушующим волнам, пока вода не спала.

Они высадились на берег и разбежались по всему миру парами. На месте осталась только одна дряхлая человеческая чета, от которой уже нельзя было ждать потомства. Ты вновь сжалился над этими людьми и приказал им скакать через кости земли. Старик перескочил через камни девять раз, и возникли девять юношей; старуха сделала то же самое – явились девять девушек. Я ничего не путаю, Брат?

– Ничего, – Промжимас неспешно соткался в том, что в Нигде могло бы считаться воздухом, прямо перед Оккопирмосом.

– Люди рассказывают миф, что от этих молодых пар и пошли девять литовских племен…

– Что мне с того? – бесцветно произнес Промжимас. – Теперь ты, Брат, собрался что-то сделать?

– Пожалуй, да, – Оккопирмос в упор посмотрел на собеседника. – Мне стало скучно, Брат. И я решил развлечься.

ГЛАВА 1

Сладкие сплетни о грядущей великой свадебной ярмарке с шумом поползли по всему Литовскому краю. Дочка старейшины Йонаса Кесгайлы шла замуж за сына самого князя Полоцкого Константина Безрукого – ликуй, Жемайтия, такому возвышению, радуйся и славься! И – что из обычая старинного, родового совсем не выбивалось – жених с невестою, Федор и Вайва, действительно любили друга, не был этот брак придуман кем-то из бездушной родни с дальним прозорливым расчетом.

Поговаривали между собой языкастые женщины, что сговор состоялся не без участия князя Товтивила, который хоть и был вроде как племянником знаменитого Миндовга, но давно находился в опале у владетеля Литовского края. Рассказывали – уже мужчины, – что Товтивил за тринадцать лет скитаний после неудачного похода на Смоленск, в котором был разбит у Зубцова князем Святославом Всеволодовичем, впал у своего великого родственника в немилость.

Пришлось бежать поначалу в Галич к князю-шурину Даниилу Романовичу, сходить с ним и волынским князем Василько Романовичем разок на Миндовга. Много позже съездил Товтивил в Ригу за поиском помощи от немцев, где принял от местного архиепископа святое крещение под именем Готлиба, примерно тогда же вроде бы и состоялся свадебный сговор. А многосильный Миндовг, как узнали потом, почти одновременно засылал к магистру Ливонского Ордена Андреасу Штирланду посулов, чтоб Товтивила-Готлиба убрали из жизни по-тихому, но успеха то литовское посольство не имело.

Сговор же брачный, хоть и было тогда нынешней невесте всего одиннадцать годков, жениху, правда, – восемнадцать, полный, годный для грядущей свадьбы возраст, – сговор тот оказался куда удачнее. Ливонский Орден уже после того не просто окончательно вроде бы замирился с Миндовгом, крепко воссевшем в Новогрудке, но и обещал литовскому владетелю настоящую королевскую корону, с полной папской буллой впридачу. Товтивил вновь выступил против дяди Миндовга, успел осадить Воруту, был разбит, укрылся у своего другого дяди, Викинта, в замке Тверимет, а когда Викинт умер, опять вернулся в Галич.

И вот теперь Жемайтия ждала Товтивила на великую свадьбу. Потому что хоть и удалось разбить вместе с русичами в свое время рыцарей из Ордена меченосцев, отправленных повелением святейшего папы Римского на Литовский край Крестовым походом, но набирал теперь силу другой Орден – Тевтонский, да и датчане в покоренной ими Эстляндии вели себя не очень спокойно. И была надежда, что именно он, Товтивил, очень невзлюбивший после известных событий Ригу, скажет на празднестве те слова, что ждали все жемайты, от мала до велика.

Ждали, что Товтивил объявит о новом, не только родственной кровью скрепленном союзе с друзьями псковскими и галицкими. И что вместе с ними побьет он наконец Миндовга. А там уже можно будет и за псов-рыцарей из Ордена, что пытались свой мерзкий крест насадить в Литовском крае огнем и мечом, всерьез приняться. Ну и попить-погулять вволю тоже очень хотелось перед тяжкой ратной бранью – тем более что свадьба обещала стать такой, что и через сто, и через триста лет ее вспоминать будут!

Вайва сразу после свадебного сговора заперлась дома и принялась за устройство приданого – все строго по обычаю, три воза разного всякого барахла на вывоз. Жениху тоже бы по жмудским («жмудь» – так русичи величали жемайтов) правилам домашними делами заняться, но все же Федор мало того, что русич, – он сын княжий, так что все больше по границам отцовых земель с малой дружиной пришлось ему путешествовать, – дань собирал, да порядок блюл. За два года со дня сговора виделись молодые раза три или четыре, на более частые встречи времени просто не доставало, но подолгу, дней по несколько.

И вдруг – скок-поскок часы, да вдругорядь – а свадьба уже завтра! Тринадцать лет исполнилось заневестившейся девушке – самое время княжичу сына, а старому князю внука понести.

Пришли к Вайве домой самые близкие подруги, сели за стол и завели заунывные песни. Плакали в них девушки, что потеряет на следующую ночь невеста самое дорогое – девичество свое. Спрашивали в них девушки, как и многими годами ранее их матери, бабки и прабабки, у вещей и животных в доме, кто же после ухода Вайвы будет за ними ухаживать? И последнюю песню уже даже не пропели, а провыли, подобно стылому зимнему ветру, обращаясь к очагу – кто же, если не Вайва, будет поддерживать в нем огонь, чтобы могли отогреть свою дряхлеющую старость батюшка Йонас Кесгайла и матушка Аутра Кесгайлувен.

Федор Константинович ждал свою «Радугу» (так переводилось имя Вайва со жмудского) назавтра на месте свадьбы у летнего полевого стана, но выезжать к жениху невесте было положено по обычаю в ночь. За полчаса до полуночи подружки довыли оставшуюся прощальную песню, девушка в последний раз вышла из отчего дома и подняла голову. На четверть неба сияла полная луна. Вайва тихонько вздохнула, незаметно коснулась висевшего у нее на груди оберега и очень медленно пошла в сторону заранее приготовленной повозки. Тронулись.

Но вскоре свадебный поезд остановился. На границе селения его уже ждал с горящей головней в левой руке – чтоб заодно отпугивать и нечисть всякую болотную, в нижнем течении речки Невежис ставшую вполне обыденной, – посланец Федора боярин Данило. В другой руке он крепко сжимал кубок с пивом. Данило Терентьевич разглядел повозку, где сидела Вайва, трижды обошел ее противусолонь, низко поклонился и вытянул к невесте обе занятие припасами руки:

– Здрава буди, свет наш Вайвушка! Не плачь, милая, вот он, тот священный огонь – как ты берегла его дома, так теперь беречь будешь и у нас!

Подружки умело и споро прибрали пылающую головню в специально припасенную загодя жаровню, сама же Вайва также поклонилась встречающему и приняла у него из руки кубок. В голове немного кружило, с раннего утра невесте есть было не положено накануне свадьбы. С удовольствием выпив до дна пиво – странно, даже горьким оно не показалось, правда, девочки? – Вайва уселась на свое место. А Данило Терентьевич наметом уже мчал коня к Федору Константиновичу с благой вестью – мол, едут!

Лихо ворвавшись на полевой стан, боярин поднял своего вороного на дыбы, затем кошкой соскользнул у него со спины и опрометью бросился к поставленному третьего дня специально для праздника просторному дому. Вбежав в горницу, Данило (хватит его уже по отчеству, хоть и положено боярину – но молоденек еще, одногодок как-никак жениху!) взлетел одним махом на табурет, поставленный посреди комнаты. Получилось удачно: и устоять сумел так, что накрывавшее табурет полотенце почти не шелохнулось, и лицом оказался как раз к красному углу, где чинно восседали жениховы родичи. Усмехнулся в густые не по возрасту усы незаметно – бить точно не будут.