Андрей Сизов – Некто в красном фраке (страница 27)

– Я тоже надеюсь. – заметила Вирджиния, по-дружески подмигнув ей, а затем изящно мотнула головой, взмахнув свои яркие волосы в сторону.

– Слава Богу, свидетелей нет. – заверила Хейли.

Они ещё простояли молча, глядя друг на друга, а затем вновь приступили к своим обязанностям. Джесси Рейнольдс, прекрасно расслышавшая их хохот, продолжала жадно вглядываться в заголовки утренней газеты, ища информацию о страшной аварии, случившейся три дня назад на трассе в Неваде и унёсшей жизни четырёх человек. Она не придала особого значения их шушуканью и смеху, поскольку это происходило каждый день, когда на смену заступали они, и в этом не было ничего необычного. Двое клиентов из трёх уже умотали из заведения, за столом практически у самых дверей оставалась ещё сидеть супруга Питера Сноу Аманда.

Вирджиния вернулась к уборке столов, всё ещё осмысливая произошедший конфуз. Она внутренне понимала, что чисто по-человечески должна была поцеловать свою подругу и что в случившемся нет ничего ужасного и предубеждённого. Ну, а тех, кто считает, что такое недопустимо, остаётся искренне жалеть, поскольку эмоции имеют склонность выражаться таким необычным образом. Если кому-то в этом мерещится нечто ненормальное, то это исключительно проблемы тех, кому это мерещится. Каждый смотрит на это в меру собственной испорченности и потаённых желаний и фантазий…

А ведь проблема подобного рода инсинуаций действительно существует. Инсинуаций, особенно которые касаются подобных ситуаций. Когда две подруги где-то в шутку поцеловались в губы, приветственно встречая друг друга, то у особо одарённых это сразу же вызывает приступ гневного порицания, хотя, что такого странного в шуточном поцелуе, объяснить они не в состоянии. Да, бывает и то, о чём многие невольно думают, но даже в таких случаях лучше не обращать на это внимания, что и делают адекватные люди.

Возможно, причина такого странного поступка Джины кроется не только в сострадании и попытке утешить лучшую подругу, но ещё и в том, что она на протяжении последних лет чувствовала себя одинокой, что было самой настоящей правдой. Последний раз её так целовал бывший муж. Ну, как бывший… По документам Эдмонд Кёртис продолжал числиться её законным супругом, хотя де-факто для неё это был уже чужой человек, который весьма враждебно был настроен по отношению к ней.

Всё начиналось мирно и хорошо. В возрасте двадцати трёх лет, сразу же после окончания Колорадского университета, находящегося в Денвере, она вышла замуж за Эдмонда, который клялся и божился ей в вечной искренней любви. Что ж, так, наверное, он и ощущал.

Однако, со временем его «вечная любовь» превратилась в совершенно нечто ужасающее. Может быть, когда он говорил Вирджинии о том, что будет всегда любить её и никогда не отпустит, он как раз и имел в виду то, что будет обращаться с ней, как со своей вещью?

Видимо, в понимании Эдмонда Кёртиса, прирождённого, как оказалось, особо жестокого садиста с маниакальными наклонностями, избиение жены вполне укладывалось в рамки приличия, ведь он же любит её и желает только добра, просто хочет сделать её лучше и более послушной и благоразумной, как ей объяснял он сам. А бьёт – значит любит, и никак иначе. И возражения ни в коей мере им не принимались.

И поначалу Вирджиния плакала, сопротивлялась, говорила, что она нечаянно разбила тарелку, которая выскользнула из её рук, или что ненамеренно оставила крошечное пятно от кофе на столе. За любой такого рода прокол, с точки зрения, естественно, Эдмонда Кёртиса, он обращался с ней совершенно изуверским способом, с особым гедонистическим наслаждением нанося ей многочисленные побои и называя её так, как не назвал бы ни один добропорядочный муж.

Потом Джина постепенно привыкла к такому обращению с собой, позволяя этому, извините за выражение, ублюдку делать всё, что тому заблагорассудится. Ещё в первые два года их совместной жизни после свадьбы Вирджиния мечтала об их общем ребёнке – она очень хотела родить сына, такого же, как и она, светлого мальчика с прекрасными серыми глазами, обладающими невероятной мягкостью взгляда. Но потом ей пришлось отказаться от этой идеи, поскольку она не собиралась рожать от самого настоящего тирана и затем подвергать ребёнка опасности, обрекая того на несчастную, беспросветную жизнь. Впрочем, и сам Эдмонд особо не настаивал на этом. Он хотел издеваться над ней вдоволь, и лишние свидетели ему были не нужны. Издевательство над практически беспомощной женщиной будоражило его воспалённое сознание и доставляло ему максимальное удовольствие, а может, и удовлетворение, получаемое столь изощрённым способом.

Вирджиния в течение семи лет продолжающихся побоев и истязаний перестала всерьёз воспринимать себя – как человека, как личность. Жертва стала искать палача, что называется. Она превратилась в вечную жертву своего садиста-мужа. У тех, кто знал об этом (а знал много кто, поскольку постоянные синяки на лице красноречиво об этом говорили), создавалось впечатление, что Джина не хочет ничего менять в своей жизни и что ей было бы очень некомфортно расставаться со статусом жертвы, поскольку в противном случае ей пришлось бы предпринимать какие-то экстраординарные действия. На самом же деле она оказалась в страшной ловушке и была вынуждена терпеть эти издевательства.

Однако, в конце концов, её почти что бесконечному терпению пришёл конец. Случилось это весьма неожиданно, как для неё, так и для ошеломлённого муженька, который просто поверить не мог, что он лишился своего поистине любимого дела – а именно нанесения побоев. В Рождество 1978 года они сидели за праздничным столом друг напротив друга и молча трапезничали, наслаждаясь ароматом старательно приготовленной целой индейки.

Стол был накрыт ею настолько шикарно, что она насмотреться не могла на великолепие праздничной сервировки. Ослепительно белоснежная скатерть с изумительным рельефным рисунком, сверкающие бокалы, украшенная люстра… И всё было более-менее нормально.

Но стоило ей случайно сказать что-то невпопад, как тут же она получила от мужа оглушительную оплеуху и от сильного удара свалилась вместе со стулом вниз. При падении Вирджиния выронила наполненный почти до края бокал красного терпкого вина, которое разлилось на чистой скатерти, задрызгав всё вокруг, и частично вылилось на пол. Бокал же, купленный ею за двадцать долларов, разлетелся вдребезги. Осколки валялись всюду, и большим удивлением было то, что они никак не зацепили Джину, лежавшую неподалёку.

От охватившего её безудержного отчаяния она громко, отрывисто разревелась и прикрыла лицо руками, продолжая беспомощно лежать на полу и пытаясь прийти в себя после удара по щеке, с которой вытекла небольшая капелька крови, плюхнувшаяся на кафельный пол. В ушах у неё стоял пронзительный звон, как от нервного срыва, так и от очень хлёсткой пощёчины.

Эдмонд сидел молча и как ни в чём не бывало продолжал есть, безмятежно запихивая себе в рот куски мягкого и тающего во рту индеечьего мяса. Он, издевательски ухмыляясь, смотрел на её растрёпанные по полу волосы и растерзанное, измученное лицо, покрасневшее то ли от стыда, то ли от смятения, то ли от гнева… Эдмонд находил показавшееся ему зрелище весьма забавным и интересным, вызывающим определённый восторг и стоящим тщательного изучения психологами и терапевтами в научных целях.

Он считал, что и это ему сойдёт с рук, а потому особо и не беспокоился, чувствуя себя абсолютно безнаказанным и где-то бесстрашным. Ну, порыдает, поизображает из себя чёрт знает что, а потом успокоится и вернётся на место. Ничего другого ей не остаётся. Стерпит и в этот раз. Готов поспорить на сотню баксов.

Внезапно Вирджиния стихла, усевшись на полу, однако ещё продолжала всхлипывать от хлынувших слёз и соплей. Эдмонду это показалось достаточно странным, но тем не менее он оставался на месте, жадно расправляясь с праздничным блюдом. Вирджиния быстро обтёрла мокрое лицо рукавом своего светло-красного свитера и принялась стремительно подниматься с пола. Она, встав на ноги, немедленно бросила в его сторону свой явно недовольный (это ещё было мягко сказано!) взгляд, который буквально вонзился в глаза Эдмонду Кёртису. Тому очень это не понравилось, и он стал отговаривать её от того, чтобы она так пронзительно и враждебно смотрела на него.

– Тебе, что, не понравилось, как я тебя воспитываю, делая тебя лучше и превращая в человека? – вполне буднично спросил он, пребывая в некотором нескрываемом раздражении.

Сейчас он перестал есть, дожевав последний лежавший на тарелке аппетитный кусок восхитительного мяса, и принялся внимательно глядеть на жену, которая неспешно двинулась в его сторону. И Эдмонд понятия не имел, что же это всё-таки означает.

А означало это то, что Вирджиния истратила последние капли своего долгого терпения. Она вспомнила, как старательно приготавливала стол и как всё в миг было испорчено придурочным муженьком, которого она ненавидела от всей души. То, что сделал он сейчас с ней, было непросто отвратительным и недопустимым, а максимально вызывающим и возмутительным до глубины души. Эдмонд своим ударом и, тем более, дальнейшим поведением всколыхнул какую-то внутреннюю её часть. Это он сделал совершенно зря.