Андрей Шварц – И сгинет все в огне (страница 25)
Это Десмонд. Он сидит в одиночестве за маленьким столиком. Рядом с ним бокал вина, а напротив – объемная стопка бумаг. Я не вижу лучшего варианта, поэтому пододвигаю стул напротив него.
– Привет, – говорю я. – Фил где-то рядом?
– Она слишком устала после черчения глифов, так что пошла вздремнуть. На данный момент ты застряла тут со мной.
– Как трагично, – говорю я, и он фыркает. – Что читаешь?
– А, это? – Десмонд держит в руках бумаги, полностью покрытые плотным текстом. – Стенограммы последнего заседания Сената. Я заставил отца пообещать, что он их мне пришлет.
Я пытаюсь прочитать первую страницу, но текст такой трудный для понимания и громоздкий, что я почти сразу сдаюсь.
– Это для занятий?
– Нет. Хочешь верь, хочешь нет, но мне действительно нравится следить за политикой. – Он делает глоток вина, а когда ставит бокал, его губы становятся лиловыми. – Когда я попал сюда, надеялся, что меня распределят в Авангард. Но нет. Очевидно, независимо от того, как много ты знаешь или насколько сильно увлечен, этот орден предназначен только для самых высших слоев общества, даже если сам твой отец – сенатор.
Я делаю паузу. То, что я знаю о Сенате, вероятно, заполнит не больше страницы, но это звучит как что-то серьезное.
– Твой отец – сенатор?
– Ага. – Десмонд пожимает плечами. – Но не из важных. Сомневаюсь, что ты слышала о нем. Он всего лишь мелкий традиционалист из Вестфалена.
– Традиционалист?
Десмонд моргает, глядя на меня.
– Милостивые Боги, чему вас учат в Нью-Кеншире? Ну, то есть я знал, что ты деревенщина, но все же!
Подозреваю, Алайна обиделась бы на это, но мне сейчас интереснее узнать все, что в моих силах.
– А можно пояснение для чайников?
– Что ж. Ладно. Хорошо. – Десмонд делает еще один глоток вина. – Итак, всего в Сенат входят девяносто девять сенаторов со всей Республики. Теоретически все они должны действовать независимо и представлять каждый свой регион. Но на самом деле они разделились на фракции и образовали кучу разных партий. Традиционалисты – самая крупная партия, насчитывающая сорок три сенатора. Их лидер, отец Мариуса, является Грандмастером Сената, самым могущественным членом, который определяет повестку дня и контролирует военных.
– И из названия я предполагаю, что традиционалисты… от слова традиционный?
– Да, – говорит Десмонд со смехом. – Когда ты думаешь о Сенате, ты, вероятно, думаешь о них. – Он драматично поднимает кулак, говоря карикатурным голосом: – «Завоевания и капитал! Во славу Республики! Почитай своих отцов и служи Богам!»
– Я так понимаю, тебе это не близко?
– Мы с отцом не сходимся в политических взглядах, нет, – вздыхает Десмонд. – Хуже всего то, что, когда мы разговариваем наедине, он так же критично относится к традиционалистам, как и я. Но Мэдисоны слишком могущественны, а отец робок. Поэтому, когда дело доходит до этого, он всегда голосует за то, что говорит Грандмастер.
Иерархии внутри иерархий, лестницы внутри лестниц.
– Ты сказал, что традиционалистов всего сорок три. Это меньше половины, – говорю я. – Так почему бы другим сенаторам не объединиться, чтобы захватить власть?
– Потому что остальная часть Сената – это черт пойми что, – отвечает Десмонд. – Ближе всех к настоящей оппозиционной партии – Реформаторы. Они хотят лучшего отношения к Смиренным, прекращения войн за завоевания, всего в таком роде. Их, может быть, человек двадцать. Еще есть партия Славы Богов, члены которой хотят, чтобы всем управляли высшие священнослужители. Еще есть сенаторы из Ситхара, северного Велкшена и островов Киндрали, которые просто присматривают за своими регионами. Есть такие чудаки, как сенатор Клайдбэрроу, которые просто на своей волне. Собери их всех вместе, и получишь группу людей, которые не могут решить, что заказать на обед, не говоря уже о том, чтобы представлять оппозицию.
Он переворачивает газету, и у меня перехватывает дыхание. Потому что я не могу разобрать всех слов, напечатанных там, но я могу разобрать одно, настолько четкое, насколько это возможно, крупное и выделенное жирным шрифтом. Имя.
– А как со всем этим связан директор Абердин?
– Абердин? – повторяет Десмонд. – Он Великий Объединитель, один из самых уважаемых людей в Республике. Все сенаторы смотрят на него снизу вверх, независимо от того, в какой партии состоят. Иногда его вызывают в Сенат, когда возникают какие-то большие дебаты или сложный вопрос, чтобы он предложил свою мудрость и дал указания. Он знаменит своим нейтралитетом, состраданием, а прежде всего преданностью Республике. – Десмонд все это время казался циничным, но, когда он говорит об Абердине, даже он, кажется, верит в это. – Мой отец всегда говорил, что Абердин мог стать Грандмастером, если бы захотел. Но он отказался от всего, от этой власти, чтобы остаться здесь и учить следующие поколения. Стоит уважать его за это.
Вовсе не стоит, но я не собираюсь сейчас в это вдаваться. Я просто пытаюсь соотнести то, что он мне говорит, с тем монстром, которого я помню, убийцей, который с усмешкой смотрел в лицо моего умирающего отца. Где же тогда был его нейтралитет? Где была его мудрость и сострадание?
– В любом случае, – говорит Десмонд, складывая бумаги обратно, – я мог бы целый день рассказывать о тонкостях этикета в Сенате, но, по правде говоря, все это на самом деле не имеет значения. Может быть, пятьдесят лет назад была настоящая демократия, настоящие дебаты. Но теперь все это фарс. Мэдисон и традиционалисты управляют всем. И они всегда будут это делать.
Это что-то новое, вспышка настоящего гнева, намек на бурлящие глубины. Я должна выяснить больше.
– А если бы ты был сенатором, если бы мог что-то изменить, что бы ты сделал?
Он с минуту колеблется, тщательно подбирая слова, а когда снова заговаривает, его голос низкий, приглушенный, заговорщический. Может быть, это подействовало вино, или он чувствует, к чему я клоню, каковы мои взгляды.
– Послушай – говорит он. – Моя мать умерла, когда я родился, а отец все время отсутствовал, чтобы быть в Сенате. Знаешь, кто в итоге заботился обо мне? Бренна, наша Смиренная слуга. Она была единственным человеком, который был рядом со мной в детстве. Она вырастила меня. Выучила. Заботилась обо мне. Насколько я это понимаю, она была моим настоящим родителем.
– Была?
– Да. Однажды, когда мы были в парке, когда мне было девять лет, другой мальчик напал на меня, ударив камнем по голове. Он хотел сделать это снова, поэтому Бренна схватила его и остановила, повалив на траву. Это оказалось большой ошибкой, потому что он был сыном мэра. За преступление, заключавшееся в нанесении удара Волшебнику, Бренна была приговорена к порке. Тогда ей было шестьдесят пять. И она ее не пережила. – Десмонд хмурит брови, и ярость, горячая багровая ярость вспыхивает в его глазах. – Мы не такие. Мы не должны такими быть. Так что, да, если бы я был в Сенате, я бы многое изменил. Вот почему я гарантированно никогда там не окажусь.
– Десмонд…
Он встает, прочищает горло, отворачивается. Он понял, что зашел слишком далеко, слишком открылся.
– Извини. Не следовало в это вдаваться. Это… я не… мне надо идти.
Я протягиваю руку, чтобы остановить его, но уже слишком поздно. Опустив голову, он исчезает на лестничном пролете, оставляя меня одну за столом со стопкой бумаг и вихрем мыслей в голове.
На мгновение Десмонд перестал походить на Волшебника. Он говорил, как один из
Марлена послала меня сюда, чтобы найти союзников. Кажется, я только что нашла одного.
Глава 14
Прошлое
В тринадцать лет я впервые пробую алкоголь.
Я жду в одиночестве, нервно расхаживая по раскинувшемуся пшеничному полю рядом с нашим убежищем. Стоит теплая летняя ночь, над головой бледный полумесяц. Мы с Серой договорились встретиться в полночь, а прошел уже час, и как раз тогда, когда я начала думать, что она не придет, стебли пшеницы расходятся передо мной, как занавес.
– Ну? – спрашивает она. Она одета в длинную розовую ночную рубашку, ее босые ноги мягко ступают по земле, а вьющиеся рыжие волосы свисают по спине в длинную сплетенную косу. – Что это за огромный секрет, ради которого ты заставила меня ото всех улизнуть?
Я ухмыляюсь и достаю из-за спины треугольную бутылку, чье зеленое стекло сверкает на свету.
– Взгляни на это. Малиновый херес. Я украла его во время налета на поместье торговца.
Сера моргает:
– И что мы будем с этим делать?
– Мы выльем его на несколько тюльпанов и сделаем волшебный сад, – говорю я, смеясь. – Как ты думаешь, что мы будем делать, Сера? Мы его выпьем!
– Ты сейчас серьезно? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам, как будто кто-то собирается к нам подойти. – Нет. Ни в коем случае. Шепот запрещает нам пить, пока нам не исполнится шестнадцать.
– Шепот сейчас на пиратском корабле в пяти днях пути отсюда, – отвечаю я. – Давай. Будет весело. Обещаю, мы не попадем в неприятности.
– Ой, правда? Ты так же говорила о тренировке с метанием кинжалов, краже пирогов с рынка и том случае с масками! – Она скрещивает руки на груди, но уже вижу это в ее выражении лица, в том, как глаза с любопытством смотрят на бутылку. Я знаю Серу, поэтому просто терпеливо жду, пять секунд, десять секунд, и через пятнадцать она откашливается. – Ты уже попробовала немного?