Андрей Шопперт – Настоящий полковник (страница 42)
Бить не повели. Принесли чая. Пусть и холодного, но сладкого и ещё пирожки. Для тюрьмы вещь не очень обычная. Кто это мог такое принести? Жена за тридевять земель. Ну, бьют – беги, а дают – бери. Тем более что живот урчал. Раз, и нет четырёх пирожков с капустой, два, и чая нет. А голод остался. А ещё непонятка, кто расщедрился.
Дверь скрежетнула ключами в замке и заскрипела, открываясь. На пороге нарисовался Начальник штаба ОКДВА Мерецков Кирилл Афанасьевич. Сел напротив, на не успевшее ещё толком остыть от Самойловича место.
– Иван Яковлевич, я с Василием Константиновичем не согласен и своё особое мнение выскажу, но вы тоже хороши. Прямо война настоящая. Даже инцидентом или провокацией уже назвать язык не поворачивается. Я же приказывал взвод привезти и ответить японцам за наш обстрел, а тут потоплено семь судов, сбито пять самолётов, убито тысяча солдат и офицеров противника. Это много для оплеухи, но я своё мнение выскажу.
И что ему сказать. Что в 1938 году в той истории тоже почти тысячу японцы потеряли и ещё две с половиной ранеными, а вот наши, пусть и не под его руководством, но обучал-то он, потеряют больше тысячи человек и катер потопят самураи наш и самолёт собьют, сколько не помнит, а он всего троих красноармейцев похоронил, да и то двоих по дурости. Взял бы два взвода, так не одного бы не потерял. Или пограничники, если бы нормальными бойцами обученными оказались.
– Хорошо.
– Плохо. Ладно, я вам ещё завтра пирожков принесу, жена Евдокия Петровна пекла. Сегодня скажу, побольше сделает. Не отчаивайтесь, товарищ Брехт. Лазарь Наумович Аронштам отправил кляузу в Реввоенсовет, Блюхер справку о вашем геройстве. Уверен, что там прислушаются именно к мнению командарма. Этот комиссар и на самого Блюхера постоянно доносы строчит, хорошо, что Василий Константинович у товарища Сталина на хорошем счету. До свидания. – Руку протянул, прощаясь.
Ну, а почему бы не пожать. Хоть и подвёл под расстрел.
Когда Начальник штаба ушёл, Брехт плюхнулся на колкий шуршащий матрас и укрылся одеяльцем. Теплей не стало. Мыслей в пустой голове не было. Сколько хоть время сейчас? Да, не важно. Долгонько тут придётся сидеть. Это пока кляуза доедет до Москвы, пока там прочитают, пока в столь не простом деле разберутся. Скорее всего, ещё и его в Москву потянут. Не каждый день комбаты Японии войну объявляют. И уж, совсем мало комбатов, что эту войну выигрывают.
Стоп. А что там ребята его? С ними как поступят? Тоже расстреляют? Ну, сволочи! Лучших же взял. Брехт, откинул одеяло и стал стучать в дверь.
– Чего надо? – тускло блеснул свет от открывшегося окошка в двери.
А чего надо? Сказать бойцу, чтобы Блюхера привёл. Смешно.
– Обед когда будет?
– Завтра, – и окошко закрылось.
В камере окна не было, все стены монолитные. Лампочка очень тусклая горела над дверью. Все стены эти в следах раздавленных клопов, а кое-где и сами кровососущие высохшими чёрными трупиками к стене пришпилены. Походил. Даже зарядку сделал, чтобы согреться. Не сильно помогло, тогда решил без дураков и стал отжиматься, прыгать, приседать. Через полчаса только согрелся, но и выдохся. Не сильно на одной ноге попрыгаешь и поприседаешь. Вторую берёг, хоть и не болела почти.
Устал Иван Яковлевич и опять под одеяло улёгся, раз попкарь сказал, что обед завтра, выходит, что сейчас вечер или даже ночь. Ночью надо спать. Заснул и тот же самый почти сон увидел, как кавалеристы с шашками наголо мчатся на танки, а их расстреливают из курсовых пулемётов. Некоторые всё же доскакали и давай огромную железную коробку сабелькой кромсать. А – шашкой! Ну, без разницы, ни какого вреда от неё танку. Тысячами гибли будёновцы и ни одного танка не повредили. А ведь надо всего лишь дать команду заводом понаделать кучу противотанковых ружей Симонова – ПТРС. А ещё пушек сорокопяток, которые в начале войны легко прошивали чешско-немецкие танки. Можно на ноль помножить все эти танковые клинья Гудериана. С этими мыслями и проснулся. Золотых часов нет, сколько времени не известно. И замёрз ещё. Пришлось опять зарядкой заниматься. Согрелся. И чего делать. Укутался в одеяло и стал мерять шагами камеру. Нога почти прошла, так при поворотах чуть напоминала о себе.
На стопятьсотмиллионном круге в двери лязгнул ключ, и конвоир зычным голосом оповестил:
– На выход.
К стене лицом не заставлял повернуться. Наоборот, увидел, что Брехт босиком, хлопнул себя по лбу и унёсся за поворот. И опять Иван Яковлевич уже совсем было решился в бега податься, но из-за жены и детей снова передумал. Боец вернулся с парой стоптанных сапог и серыми портянками. Иван Яковлевич зашёл назад в камеру, без скамейки надеть сапоги с больной ногой тот ещё квест, попробовал, чуть не упал и мотнул головой солдатику, мол, можно. Ну, и он махнул. Да, это не застенки НКВД. Почти жить можно. Дошли до конца коридора. Сапоги были на пару размеров больше. А ведь Брехт метр семьдесят пять ростом и у него сорок второй размер ноги. Бывший хозяин вообще великаном был. Блин, какая ерунда в голову лезет.
Открылась дверь, и они оказались с конвоиром на лесенке, двадцать ступенек, и, толкнув уже деревянную, хоть и толстую дверь, Брехт прикрыл лицо рукой. После сумрака замка Иф солнце прямо резануло в глаза.
Событие шестьдесят второе
– Ты что опять устроил? – прямо грозно рыкнул на Брехта Блюхер, когда его провели в кабинет командарма. Самого рычащего видно с трудом. Всё в дыму, а так как один командарм, то сам столько надымил. Одну Герцеговину от другой прикуривал? Нервничает.
– Ничего я не делал, товарищ командарм, сижу спокойно в тюрьме, никого не трогаю, – попытался отшутиться Иван Яковлевич, даже улыбнулся лучезарно.
Нет, не вышло. Пуще прежнего старуха лютует. А, это не отсюда. Василий Константинович шлёпнул по столу ладошкой. Пухленькой. А спортом надо заниматься, а не водку пить под холодец. И тут Блюхер обратил внимание на наряд непрезентабельный на товарище комбате.
– Это что? – тыкнул пальцев в грудь.
– Форма бойца красной армии товарищ …
– Прекрати, – махнул рукой командарм, – Кто тебя в это вырядил? – и на сапоги растоптанные тоже взгляд бросил. Хмыкнул.
– Хотелось бы ответить, что не могу знать, но мысль одна есть, – пожал Брехт плечами.
– Мысль. Мыслитель. Кто тебе в башку твою деревянную вбил мысль, мать её, что ты можешь Японии войну эту твою гибридную объявлять. Трилиссер сейчас звонил, спрашивает, куда ты исчез. Нужен ты им там, видите ли.
– Меер Абрамович? И он арестовать хочет?
– Никто тебя не арестовывал. Ну, посидел в прохладной гостинице, чтобы остыл чуток. На пользу. Переодеть тебя надо. Позоришь светлый облик красного командира.
– А часы с пистолетом отдадите? – Фаберже ещё и в воде побывали, лучше бы быстрее к мастеру отнести. Жалко, не столько из-за стоимости, хоть и стоят дай боже. Просто это раритет. Достояние респуплики.
– Зачем тебе в камере часы и пистолет. Не шутка, – увидев, что Брехт улыбнулся, снова прихлопнул ладонью командарм. И не больно ему? А, да, ладошка пухленькая.
– Назад отправите?
– Конечно. Только вот поговоришь по телефону и отправлю. Как ты в это-то влип. Там, в Москве, война идёт между Тухачевским и Ворошиловым. А ты, ладно с Японией в войну влез, так ещё и там явно не ту сторону занял. – Блюхер встал из-за стола выглянул в коридор и, убедившись, что там никого, прошептал. – Пословицу про холопов и их чубы слышал. Вот у тебя первым и затрещит чуб-то. Что ты наговорил этим из противовоздушной обороны?
– Он меня спрашивал про зенитный пулемёт Браунинга, что зимой получили. Я рассказал, что сбил ими пять самолётов противника. В смысле – спаркой.
– Ссука! Ты! Не оглядывайся. Когда это Япония противником стала?! Это ты лично Хирохито войну объявил?! СССР ничего такого не делал! Гусь! – Блюхер достал сталинскую Герцеговину из коробки и, смяв мундштук, прикурил, ломая спички. – Тухачевский звонил. Хочет с тобой поговорить по телефону. Этот еврейчик ему вчера, оказывается, звонил и про тебя рассказал. Вот наполеончик и решил лично с тобой пообщаться. Про зенитку твою, наверное. Одного вы поля ягоды. Всё бы в игрушки стреляющие играть, в детстве не наигрались. Ну, он хоть заместитель министра, ему это по должности положено. А ты? Эх. Смотри, Иван, лишнего не болтай. Повторяю, он хоть мне и друг, но ты поставил не на ту строну. Воевать с Японией можно. А вот с Ворошиловым не советую.
– А что лишнее? – вычленил ключевое слово Иван Яковлевич. Тухачевский, и это Брехт знал намного лучше Блюхера, не та карта на которую нужно ставить. Как впрочем и сам Блюхер. Из всего руководство армией вообще один Мерецков через три года живым будет.
– Не знаю! Мать твою, заварил кашу! Сейчас, чтобы не сделал я и ты – всё плохо. Цугцва́нг в шахматах называется. Принуждение к ходу переводится с немецкого. Ах, да кому говорю, ты же немец. Выведем твой взвод оттуда, а японцы опять захватят кусок нашей территории, спросят меня из Реввоенсовета: «Зачем вывел? Зачем отдал врагу родную землю, уж не предатель ли ты, гражданин Блюхер»? А не выведем, тогда они пожалуются через своего посла. А может уже пожаловались? Литвинов ещё та проститутка со своей женой англичанкой. Потребуют наказать людей причастных к разжиганию конфликта. И что говорить на самый верх, что это у нас немец один решил тут немного повоевать с Японией, несмотря на прямой приказ из Москвы не поддаваться на провокации. А ведь я тебя Иван за умного держал. Вон в батальоне какой порядок.