Андрей Шопперт – Настоящий полковник (страница 44)
– Михаил Николаевич, У ШВАКа просто запредельная, я бы даже сказал – чрезвычайно большая сложность устройства отдельных узлов, особенно механизма питания и экстракции стреляной гильзы. Это создаёт проблемы при обслуживании. Уверен, что именно этот же факт усложняет его производство. Уверен на сто процентов, что колличество брака на производстве просто зашкаливает. Уверен, что особенно велика трудоёмкость изготовления механизма питания и ствольной коробки. Ну, производственники, допустим справятся, а вот при эксплуатации…
– А что при эксплуатации? Комиссия приняла на вооружение, значит, удовлетворена пулемётом.
– Про комиссию ничего не знаю. Могу только свои наблюдения сообщить. В случае неполадок доступ к механизмам крайне затруднён – в отдельных случаях для устранения задержек в стрельбе требуется частичная или полная разборка пулемёта, что невозможно сделать в полёте. Пулемёт же для авиации спроектирован.
– Нда, Я слышал про нарекания от лётчиков. Запомнил, что с пулемётом Дегтярёва. Знаком с ним?
Знаком ещё годам два назад пришёл один такой, посланный Блюхером для испытания. Не то, чтобы совсем плохой пулемёт, но недоделанный, не доведённый до ума. На пулемёт не тянет. Так пару раз пальнуть.
– Михаил Николаевич. По ДК можно так сказать. Зачем нужен пулемёт, который делает 30 выстрелов? Питания пулемёта ДК – дисковые магазины на 30 патронов. Нужно переделывать под ленточное питание. Как можно воевать, если стрельнул за пару секунд все тридцать патронов, а потом пару минут на перезаряжание. Да за это время цель сместится и снова надо целиться, сначала начинать. Надо обязательно переделывать под ленту, а ещё лучше всё же использовать наработки американцев, вот к Браунингу вообще претензий нет, ну, разве чуть тяжеловат, на плече не унесёшь. Так крупнокалиберные пулемёты для переноске на плече и не предназначены. Да, забыл совсем. Михаил Николаевич, нам в авиацию и в зенитные части нужно вместо пулемёта или вместе с пулемётом ещё и автоматическую пушку иметь. Лучше всего подойдёт швейцаская пушка Эрликон («Oerlikon»). Там калибр двадцать миллиметров. Нужно срочно у них одну купить или американцы, кажется начали делать по лицензии, тоже покрасить в другой цвет и начать производить в СССР.
– Покрасить, смешно. Ладно. Запомнил, хотя и не со всем согласен. Вернёмся к американским пулемётам системы Браунинга. Расскажи, как ты их использовал. Где?
– Долгая история…
– Не тяни … Рассказывай.
Рассказал про инцидент у озера Хасан, про сбитые бомбардировщики и истребители, про потопленные катера, про сотни убитых японцев. Там пару минут молчали.
– Кхм, комбат, да по тебе смирительная рубашка плачет. Горячий ты хлопец. Да, даже не так – ты буйно-помешанный. Как тебя ещё не расстреляли?! Это, я так понял, из твоего рассказа, происходило на территории Маньчжоу-Го и Кореи. Ты там одновременно трём государствам, раз бил японцев, войну единоличную объявил. Даже сразу не интересно стало про Браунинги. Хотя… Говоришь, почти всё это наделал американскими пулемётами?
– Плюс противотанковые ружья Симонова – ПТРС и карабины Арисака, переделанные в снайперские винтовки. Ну, и один истребитель И-5.
– Весело. А истребитель откуда? – там и, правда, посмеялся будущий маршал.
– У меня в батальоне есть три самолёта.
– Откуда и зачем? – бросили там смеяться.
Пришлось рассказать о структуре батальона и о том, как в последнюю неделю использовал авиацию.
– Точно надо в смирительную рубашку одеть. А если всю твою команду перебросить на озеро Хасан и «ату» сказать? Пхеньян возьмёшь?!
– Присказка такая есть, товарищ Тухачевский: «Не съем, но понадкусываю».
Вместе посмеялись, под ошеломлённые взгляды Блюхера. Даже снова закурил будущий маршал от избытка чувств, хоть кулак и опять показал. На этот раз правый. Это что-то значит, или командарм обоеручный боец?
– Бери бумагу и поминутно всё описывай. Да, там скажи, если тебя арестовать хотят, что сначала, мне подробный рапорт нужен. Потом пусть расстреливают, – опять поржал. Что-то Ивану Яковлевичу в этот раз весело не стало, – Да шучу я, Блюхеру трубку дай, я ему скажу, что с тобой делать.
Дал. Сказал, наверное, потому, как Василий Константинович, выгнал Брехта из кабинета, царственным жестом. Махнул ручкой. Барин, блин!
Блюхер через секретаря вернул Брехта пред свои очи через полчаса. Был в чуть более благодушном состоянии, чем до звонка. Напоил чаем и даже две сушки дал.
– Иван Яковлевич, я тебя с гауптвахты не буду извлекать. Ты просто не знаешь, что за мразь этот Лазарь Наумович, мать его, Аронштам. Он уже десяток доносов на меня написал, да и на остальное руководство армией. Ты не та фигура, чтобы на него с шашкой бросаться. Да и спокойно там, в камере, не отвлекает никто. Я прикажу …
– Там холодно!
– Холодно. Ну, оденут сейчас, и одеяло прикажу выдать дополнительное. Чаю горячего давать, команду ещё дам. Еду получше, но выпускать не буду. Как там, в Москве, в Реввоенсовете, на твои художества отреагируют? Не знаешь, вот и я не знаю? Бумагу и перо с чернилами тебе дадут. Сиди и выполняй приказ заместителя наркома. Рапорт пиши. Сергей, – обратился к ординарцу, – Слышал. Обеспечь. С тебя спрошу. Уводи.
Увели.
Глава 26
Событие шестьдесят пятое
Родная камера не изменилась. Клопы, размазанные по стенкам, и прозрачное одеяло. А нет, одна вещь добавилась. Стояла эмалированная жестяная чашка с отбитой этой самой наполовину эмалировкой и совершенно холодной рисовой кашей, больше похожей на белый холодец. Разварили, переварили и охладили. Ложка была с обломанной ручкой и деревянная. Есть крайне неудобно, но желудок не обманешь, как заверещит, как спазмой скрутит. Победил. Схватил Иван Яковлевич недоложку и стал огромными кусками в себя холодец безвкусный запихивать. Ни сахара не бросили, ни соли. Экономят на его вкусовых рецепторах.
Уже деревяшку облизывал, когда дверь заскрежетала ключами, заскрипела петлями и солдатик занёс… Такую же до мельчайших подробностей чашку, но в ней кроме рисовой каши ещё и котлета была, да ложка целая. Пришлось поднатужиться и это тоже осилить. Судьба она злодейка. Хрен её поймёшь, раз дали две каши, нужно брать обе. Назад не отнимут. А опосля, как обещал Блюхер, чай горячий принесли. Не сильно сладкий, но крупинку сахарина бросили. В этом времени распространённый заменитель сахара. Запретят в СССР не скоро, когда обнаружат иностранцы, тоже на него подсевшие, что он вызывает рак. Ну, одну крупинку можно, тем более, что у расстрелянных рак не часто обнаруживают впоследствии. Такие индивиды только в песнях Высоцкого существуют.
Попил, поел, и хотел было спать лечь Иван Яковлевич, но тут дверь заскрежетала в очередной раз, и пришёл Мерецков. Начальник штаба ОКДВА поздоровался за руку, сказал, что вот, как и обещал, пирожков принёс, женой собственноручно изготовленных.
– И с капустой есть, и с мясом, и с печенью, – кулёк большой из газеты свёрнутой сунул.
– Спасибо передайте.
– Иван Яковлевич, тут красноармеец за дверью стоит, он письменные принадлежности принёс. Я про команду Тухачевского в курсе. Можешь ссылаться на меня.
Ну, ни хрена себе. Если решат там, в Москве, расстреливать, то ведь и Мерецкова могут расстрелять. Кто тогда будет маршалом Победы. Смелый и честный товарищ.
– Как скажите. А что думаете, вывернусь?
– Я подробный рапорт, как наша комиссия была расстреляна на советской территории, в Москву вчера послал, – глаза чуть опустил. Ну, понятно. Вчера послал, а не неделю назад, когда он ещё доедет до Москвы тот рапорт.
– Спасибо, Кирилл Афанасьевич.
– Ерунда, ты подробно всё опиши, там же пограничники и твои люди погибли на территории СССР.
– Так точно. Я понял. Всё подробно опишу и обосную применение силы на вражеской территории.
– Не буду мешать. Да, вот тебе карта, вёрстка. Чтобы не путаться. – Достал из планшета карту всю в пометках. – Зайду через пару часов, заберу. Штабная. Всё, пиши.
А чего делать, пирожки не залезут, и так еле дышал Иван Яковлевич, пузо на диафрагму давило. Сел писать. Блин блинский, хотел же изобрести шариковую ручку или, на худой конец, поршневую и всё забывал. Вот сейчас сиди, пиши карябающим пером. Сходу кляксу поставил. Пришлось постучать в дверь и попросить солдатика, ах, да красноармейца, принести другую ручку.
Через полчаса принесли. И заодно ещё один матрас и одеяло. Вот! Жизнь-то налаживается. Брехт сидел и выписывал буквы в листках точно два часа, всё стараясь себя выгородить. Мол, это они нападают, а я весь белый и пушистый, только отбивался. И отбился со счётом 1000: 3. Ну, так он не виноват, что они воевать не умеют. Особенно подробно описал про Цзян-шиней. Вещь не ординарная и людей читающих сей опус, желательно, чтобы среди них оказался Ворошилов, должно заинтересовать.
Только закончил, как пришёл Мерецков. Забрал бумаги, сказал, что новостей нет и ушёл. Почти сразу пришёл конвоир и сунул очередную тарелку с кашей. Теперь перловка, но тоже разваренная почти в клейстер. Ну и котлета опять. Пришлось поглощать. И как вырубило. Под двумя одеялами согрелся и проспал… Сколько не известно. Часики от Карлуши Фаберже не дали. Проснулся, использовал помойное ведро по назначению, закрыл его крышкой и приступил к пирожкам. Хмыкнул, когда те закончились. Так и растолстеть можно, спи да ешь.