Андрей Северский – Ветеринар для драконов (страница 2)

— А что можно? — спросил Тирр.

Это был правильный вопрос. И опасный. Михаил посмотрел на непривычное тело, на двойной ряд пластин вдоль груди, на свет, пульсирующий под чешуёй. Он не имел права притворяться, будто знает драконью анатомию. Но мог начать с того, что знал всегда.

— Осмотреть. Сравнить оба крыла. Проверить, где боль, движение, чувствительность и тепло. Ничего не вправлять, пока не поймём, что именно вышло из нормы.

— И ты это умеешь?

— На драконах — нет. На крылатых существах твоего размера — тоже нет. Я могу ошибиться. Но тянуть до трёх щелчков, не зная причины, опаснее.

Тирр шумно выдохнул. Между зубами мелькнула искра и погасла.

— Осматривай. Трогать разрешаю. Тянуть — нет.

— Пациент в жаровом смятении не уполномочен отменять Табель, — заявил распорядитель.

— Тогда хотя бы запишите, что он отказался, — сказал Михаил. — Если вы всё равно намерены делать процедуру, назовите ему риск и основание.

На слове «запишите» двое работников отвели глаза. Белый воротник сжал губы.

— Три минуты, — сказал он. — Когда убедишься в очевидном, мы закончим работу.

Михаил кивнул, словно получил нормальное диагностическое окно, а не отсрочку перед возможной катастрофой.

Он подошёл к здоровому крылу. Тирр лежал на левом боку, поэтому левое крыло оказалось прижато к земле, правое — больное — подтянуто к туловищу. Значит, «здоровое» следовало оценивать осторожно и в доступных местах.

— Где больнее всего? Покажи носом, не крылом.

Тирр коснулся кончиком морды углубления за правой передней конечностью, там, где перепонка сходилась с боком.

— Сейчас боль постоянная?

— Волнами. Сжимает, отпускает. Когда отпускает, жжёт.

— Онемение? Не чувствуешь концы пальцев?

— Чувствую каждый камень, который в них впился.

Михаил попросил по очереди пошевелить когтями крыла. Пять длинных лучей дрогнули. Движение было ограничено, но сохранилось во всех. Явной деформации он не видел. Перепонка у основания собралась складками, будто её стянуло невидимой рукой.

Он поднёс ладонь сначала к левому боку, затем к правому, не касаясь. Справа жар был сильнее. Не просто тепло крупного тела: воздух над чешуёй колебался. Оранжевое свечение поднималось от груди к плечевому поясу и обрывалось у спазмированного участка.

— У вас всегда светится шея? — спросил Михаил.

— Когда жар идёт к пасти.

— Перед падением ты дышал огнём?

— Подогревал восходящий поток у Северной стены. Обычный манёвр.

— Сколько раз?

— Четыре.

— Обычно?

— Два. Сегодня встречный ветер.

Михаил оглянулся на распорядителя.

— Что происходит с мышцами крыла после сильного расхода… жара?

— Медный гонец не расходует жар до смятения на штатном маршруте.

Это было не объяснение, а правило, притворившееся фактом.

— А если расходует?

— Тогда виновата дисциплина дыхания.

Михаил вернулся к Тирру.

— Перед тем как крыло «завязало», были дрожь, слабость, изменение вкуса?

Тирр помолчал.

— Во рту стало как от старой монеты. И левую лапу свело, но отпустило.

— Ты ел сегодня?

— Я не птенец.

— Это не ответ.

Дракон раздражённо скребнул когтем.

— Каменную кашу утром. Половину порции. Опаздывал.

Михаил опустился на колено рядом с основанием крыла. Касаться сразу самой горячей точки не стал. Положил тыльную сторону пальцев на соседнюю чешую — коротко, следя за реакцией. Тирр вздрогнул, но не отдёрнулся.

Под пластинами что-то сокращалось быстрыми тугими волнами. Не хруст, не патологическая подвижность. Мышечный пучок — или драконий орган, выполняющий похожую работу, — циклически каменел и отпускал. При настоящем переломе боль могла вызвать защитный спазм, но история началась в воздухе без столкновения. И сохранившееся движение лучей не доказывало целость, однако делало слепое вправление ещё менее оправданным.

— Мне нужно сравнить с другой стороной, — сказал он. — Не переворачиваясь. Могу просунуть руку под левое основание крыла?

— Можешь. Если застрянешь, сам виноват.

Слева ткань была плотной, но ровной и заметно прохладнее. Справа сокращения шли в ритме оранжевых вспышек.

— Это не похоже на вывих, — сказал Михаил. — И пока ничто не показывает перелом. Похоже на сильный спазм, связанный с перегревом или расходом того, что обеспечивает работу крыла. Вытяжение сейчас добавит повреждение.

Распорядитель хмыкнул.

— Похоже. Ничто не показывает. Так говорят уличные гадатели. Табель составлена после трёх веков попечения.

— Тогда в ней должна быть проверка перед вправлением.

— Положение крыла и есть проверка.

— Нет. Это вывод.

Тирр поднял голову.

— Как остановить спазм?

Вот здесь начиналась граница. В своей клинике Михаил потребовал бы анализы, визуализацию, контролировал бы температуру и показатели крови. Здесь у него не было даже часов. Воду, охлаждение или соль нельзя назначать существу, чья физиология завязана на огонь и минералы. Земная уверенность могла оказаться не лучше Табели.

— Не знаю, чем его лечат у вас, — честно сказал он. — Сначала уберём нагрузку и не дадим тебе снова тратить жар. Крыло поддержим в том положении, которое ты сам выбираешь как наименее болезненное. Потом нужен тот, кто знает обмен веществ драконов и умеет измерять, а не угадывать.

— Кира, — негромко сказал один из работников с ремнями.

Распорядитель резко повернулся к нему.

— Аптекари не ведут пациентов Палаты.

— Значит, пусть ваш специалист назовёт безопасный способ снять тепловой спазм, — сказал Михаил. — Но раму уберите.

— Три минуты прошли.

Двое взялись за жерди. Михаил почувствовал, как внутри поднимается знакомое холодное упрямство — то самое, из-за которого владельцы иногда называли его грубым, а коллеги отправляли разговаривать с теми, кто хотел «просто укол, чтоб до утра». Только сейчас перед ним были не растерянные владельцы, а люди, уверенные в праве связать говорящего пациента.