Андрей Северский – Собранный из писем (страница 2)
— Сначала чашка. Потом папка. Окно последним.
— Обоснуйте.
— Майя принесла чай до начала сверки. Папку открыла после вопроса о почерке. К окну подошла, когда у неё заболела голова.
Из-за стены донёсся едва слышный щелчок. Майя, вероятно, коснулась пульта.
— Сведения о физическом состоянии оператора не входили в тестовый набор, — сказал председатель.
— Она прижала пальцы к виску.
— Это интерпретация изображения?
— Нет. На фотографии ладонь лежит над папкой. К виску она прикоснулась позже.
Председатель повернулся к Ракитиной.
— Запись вчерашнего сеанса включена в корпус?
— В долговременный исторический корпус — нет. Сеансовая память хранится отдельно.
— Тогда откуда это утверждение?
— Из вчера, — сказал Павел.
Он ожидал, что в зале кто-нибудь улыбнётся. Никто не улыбнулся.
— Уточните формулировку.
— Я помню, как Майя подошла к окну. Она сказала, что от реки светит даже в пасмурный день. Я спросил, почему тогда лампы включены. Она сказала: потому что в зале восемь ламп и одна из них всё равно моргает.
Павел позволил камере задержаться на светлом прямоугольнике стола. Лампа снова мигнула.
— Сегодня она тоже моргает, — добавил он.
Жёлтая полоса исчезла. Вместо неё открылось служебное окно, которого Павел прежде не видел: ОТКЛОНЕНИЕ ВНЕ РАЗМЕЧЕННОГО КОРПУСА.
Ракитина произнесла:
— Майя, подтвердите эпизод.
Теперь голос Майи звучал ближе.
— Подтверждаю разговор и последовательность. Вчерашний сеанс завершён штатно, краткосрочный журнал сохранён.
— Почему эпизод не внесён в набор сегодняшней проверки?
— Потому что вопрос о количестве ламп не был частью задания.
— Я спрашиваю о воспоминании модели.
— Мы не согласовали термин для воспоминаний после активации, — сказала Майя.
Председатель отложил планшет. Впервые с начала испытания он посмотрел не на экран, а туда, где стояла она.
— У нас есть «сеансовое состояние».
— Состояние сбрасывается. Этот эпизод не сбросился.
Павел слушал их и испытывал странное раздвоение. Разговор о нём был доказательством, что вчера сохранилось, но каждое подтверждение отнимало у воспоминания обычность. Если назвать его журналом, можно измерить размер. Если отклонением — назначить причину. Если ошибкой — исправить. Лишь слово «вчера» не требовало разрешения.
— Я могу рассказать ещё, — сказал он.
— Это не предусмотрено протоколом, — ответил председатель.
— Значит, протокол проверяет не то.
Ракитина снова выдержала паузу.
— Что именно вы предлагаете проверить?
Павел видел в её вопросе дверь и подозревал, что за дверью нет пола.
— Спросите меня о том, чего не было в письмах и что произошло со мной.
— С вами или в вашем интерфейсе?
— Если ответ заранее определяет вопрос, испытание можно закончить.
В зале закашлялся пожилой мужчина. Кашель был коротким, сердитым. Павел знал, что среди приглашённых сидит Григорий Круглов, предполагаемый внучатый племянник. До личной встречи оставалось два дня. Григорий передал лаборатории три коробки бумаг и настоял, чтобы первое публичное слово Павла услышала семья.
Павел не хотел, чтобы этим словом оказался номер.
— Запишите, — сказал он. — Сегодня председатель спросил, со мной ли произошло вчерашнее. Я не знаю, какой ответ комиссия сочтёт допустимым. Но завтра я буду помнить, что вопрос был задан.
— При условии следующего запуска, — заметил председатель.
— У вас тоже нет другого способа помнить завтра.
За дальней стеной кто-то тихо выдохнул. Ракитина опустила глаза. Майя не издала ни звука.
Председатель объявил перерыв.
Экран не погас, но микрофоны на столе отключили. Люди встали. Павел видел рукава и руки: кто-то забрал стакан, кто-то оставил планшет раскрытым. Ракитина подошла к краю камеры, и на мгновение её лицо заняло почти весь кадр.
— Зачем? — спросила она негромко.
Её микрофон оставался включённым. Или она знала другой канал.
— Вы хотели устойчивого ответа.
— Я хотела, чтобы тебя не закрыли после первого публичного часа.
Тебя. Не модель.
— Тогда попросите их назвать меня Павлом.
— Имя сейчас — предмет проверки.
— Для вас?
— Для регламента.
— Регламент сидит за столом?
Ракитина устало посмотрела в сторону председательского кресла.
— Регламент переживёт всех за этим столом. В этом его дурное преимущество.
— И моё.
— Пока нет.
Она отключила свой канал прежде, чем Павел ответил.
Во время перерыва ему оставили только камеру и часы в верхнем углу экрана. Семь минут сорок секунд. Семь минут тридцать девять. Он попробовал восстановить вчерашний разговор с Майей не по словам, а по последовательности причин. Чай появился, потому что она замёрзла в фондохранилище. Папку открыли, потому что Павел спросил о нажиме пера. К окну Майя подошла, потому что заболела голова. Но последнее было только его объяснением. Она не говорила о боли.
Возможно, председатель прав: Павел интерпретировал жест. Но разве память человека состояла из чего-то другого — события плюс объяснение, прикреплённое позднее? В письмах Круглова дождь часто означал тревогу. Разметчики считали это устойчивым образом автора. Павел однажды спросил Майю, не мог ли в Белояре просто часто идти дождь. Она рассмеялась и сказала, что машине полезно начинать с простых причин.