Андрей Северский – Осколки «Галилея» (страница 9)

— Я узнала формулировку год назад. Мне сказали, что процесс удалён после испытаний.

— Вы подписали конструкцию, которая могла раскрыться.

— Я подписала расчёт нагрузок.

— Это не ответ.

— Это граница ответа, пока журнал не восстановлен.

Тимур мог переслать пакет Саранову одним движением. Вместо этого он прикрепил его к строке пустого импульса как свидетельство Лены, отдельно от телеметрии, и открыл доступ всем секциям. Не истина, не обвинение — утверждение с названным автором.

Через несколько секунд Саранов вызвал общий канал.

— Ветрова, вы скрыли назначение команды.

— Я отделила своё воспоминание от восстановленных данных.

— Пока «Вектор» тратит треть запаса на поиск людей.

— Его расчёт не зависел от назначения раскрытия.

— Моё решение зависело.

— Тогда принимайте новое решение с новой информацией.

Тимур ожидал приказа вернуться. Вместо него Саранов спросил:

— Асанов, манёвр можно отменить?

— Можно. Но уже потраченный импульс не вернётся. Возврат сейчас сэкономит шесть килограммов и оставит «Линзу» без проверки.

— Продолжайте сближение.

Это решение появилось в журнале вместе с исходными данными. Тимур отметил его как проверяемое и вернулся к экрану.

Далеко впереди чёрный прямоугольник прошёл по диску бледной звезды. До него оставалось больше четырёх часов. Связи всё ещё не было.

Но теперь Тимур знал две вещи. «Линза» ушла сама — или по заранее написанной воле. И Лена Ветрова знала назначение раскрывшего их процесса задолго до того, как корабль стал семью кораблями.

Она рассказала лишь тогда, когда молчание тоже стало записью.

Глава 4. Девять секунд света

Юна Таль не доверяла слову «сейчас».

На Земле оно означало нетерпение. На борту — ошибку измерения. После раскрытия «Галилея» слово стало опаснее команды: шесть секций произносили его в шести разных временах и верили, что говорят об одном мгновении.

Юна сидела в тесной аппаратной «Маяка», зажав коленями аварийный планшет. На главном экране висела карта каналов. Линии между секциями то зеленели, то вытягивались в жёлтые дуги. Задержка до «Вектора» менялась на сотые доли секунды, до «Сада» — на десятые. «Линза» оставалась серой. Седьмой голос молчал.

— Проверка связи, пакет сто восемьдесят четыре, — сказала Юна. — Не отвечайте словом «принято». Верните номер пакета и время локального приёма.

Командная секция вернула номер через три десятых секунды. «Ферма» — через шесть. «Сад» задержался почти на две секунды. Ответ «Ковчега» пришёл раньше ответа «Сада», хотя запрос шёл к нему через ретранслятор «Сада».

Юна пометила оба пакета красным.

— Это невозможно, — сказал рядом Сергей Вальд, специалист по оптике «Маяка». Он держался за поручень одной рукой, другой прижимал к боку ремень с инструментами. — Или я окончательно проснулся не в той вселенной.

— В нашей. Просто маршрутизатор переставил события по своим часам.

— То есть ответ прибыл раньше вопроса?

— Для журнала — да. Для причинности — нет.

Сергей посмотрел на клубок линий.

— Утешила.

Юна отключила автоматическую сортировку по времени. Пакеты рассыпались в том порядке, в каком действительно попадали на «Маяк»: грязная, рваная последовательность без красивой общей шкалы. Так было честнее.

До раскрытия сеть «Галилея» жила внутри корпуса. Свет проходил от носа до кормы быстрее, чем человек успевал заметить задержку, а единый тактовый сигнал позволял компьютерам притворяться одним устройством. Теперь между секциями росли сотни километров. Лучи связи шли разными маршрутами, ретрансляторы поворачивались, корпуса перекрывали друг друга, а часы, прежде дисциплинированные общей системой, начинали расходиться.

Хуже всего было то, что интерфейс скрывал расхождение. Он принимал отметки шести часов, пересчитывал их к якобы единому времени и показывал аккуратную ленту. Люди видели порядок и начинали действовать так, будто порядок существовал.

— Мне нужен наружный доступ к кормовой антенне, — сказал Сергей. — Привод застрял на двенадцати градусах. Через сорок минут потеряем прямой луч на «Ферму».

— Робот?

— Камера ослеплена бликом, захват не проходит между рёбрами. Я выйду, переставлю ограничитель и вернусь.

Юна открыла схему движения. «Маяк» медленно вращался вокруг продольной оси. На пути Сергея лежала складная панель служебного отражателя. По журналу она была убрана. По датчику замка — тоже.

— Сначала визуальное подтверждение, — сказала Юна.

— Через какую камеру? Ты сама сказала, кормовая слепая.

— Через шлем.

— Тогда я уже должен быть снаружи.

Юна увеличила журнал. Команда уборки панели пришла с командной секции восемь минут назад и получила зелёную отметку исполнения. Телеметрия привода подтверждала нулевой угол. Всё совпадало слишком хорошо.

— Подожди две минуты.

— Через две минуты у нас будет тот же привод и на две минуты меньше.

Сергей улыбнулся, показывая, что спорит не всерьёз, и толкнулся к шлюзу. Юна схватила его за лямку.

— Локальный контроллер панели перезапускался после команды. Ноль мог быть значением по умолчанию.

— А мог быть нулём.

— Вот это и проверим.

Она вызвала «Вектор». Тимур ответил после короткого треска; за его голосом работали насосы двигателя.

— Асанов, дай радарный срез «Маяка» за последнюю минуту. Нужна кормовая полусфера.

— Я сопровождаю «Линзу».

— Мне не нужна обработка. Сырые отражения.

— Отправляю. Зачем?

— Проверяю положение панели перед выходом.

Саранов вмешался раньше, чем пришёл файл:

— Таль, антенна нужна всей сети. Если у вас локальный датчик подтверждает уборку, разрешайте выход.

Юна увидела на экране отметку его команды: время отправки было позже, чем время её приёма. Система снова старалась быть полезной.

— Локальный датчик подтверждает число, — ответила она. — Не положение.

— Сколько займёт проверка?

— Девять секунд полёта пакета в обе стороны, плюс очередь радара.

— Между нами нет девяти световых секунд.