Андрей Северский – Осколки «Галилея» (страница 2)
— С чем?
— Не знаю. Поэтому и согласен.
Сухой ответ обнадёжил сильнее показаний браслета.
— Имя?
— Моё или ваше?
— Своё.
— Белов Максим Олегович. Техник конструкций. Ненавижу тесты после сна.
— Это не тест. Не двигай шеей.
Он всё-таки приоткрыл глаза.
— Почему потолок слева?
— Потому что мы вращаемся.
— А почему корабль вращается?
Лена затянула вокруг его головы мягкий фиксатор.
— Корабль не вращается.
Максим проследил за её взглядом к схеме. Несколько секунд лицо оставалось сонным, потом смысл добрался до него.
— Мы отделились?
— Нас отделило. Детали позже.
Она не знала деталей. На «Ферме» находились восемь человек: Максим и Лена на вахте, шестеро в гибернации. Биометки горели зелёным, кроме жёлтой метки Максима. Давление держалось. Кислорода хватало на девяносто один час при восьми бодрствующих — и намного дольше, если не будить остальных.
— Кто был на вахте? — спросил Максим.
— Мы.
— Это я понял. Кто был на корабле?
Лена открыла наружные камеры. Звёзды двигались по дуге. На каждом обороте в кадр входил Предел-7 — тёмно-синий диск с серой каймой атмосферы. Они должны были увидеть его через одиннадцать суток. Значит, траектория изменилась сильнее, чем показывал календарь.
Вслед за планетой появлялись огни.
Один огонь был близким, второй — у края кадра. Третий смещался против звёзд. Между ними вращались обломки.
— Включи аварийный маяк, — сказал Максим.
— Он включён.
— Тогда почему мы никого не слышим?
Лена раскрыла панель связи. Передатчик работал на минимальной мощности и повторял стандартный пакет. Приёмник был забит широкополосным шумом. Она убрала автоматическое подавление, сузила диапазон и услышала треск — первый настоящий звук извне.
Под треском кто-то говорил.
— …приоритет командной секции. Всем уцелевшим узлам подтвердить…
Фраза оборвалась визгом несущей.
Затем поверх неё ворвался другой голос:
— «Ковчег» вызывает энергосекцию, повторяю: нам нужна мощность на защиту, медицинский контур…
Третий требовал данные ориентации. Четвёртый считал людей. Пятый монотонно передавал координаты, словно мог прибить ими себя к пустоте. Шестой повторял одно и то же слово, но из-за наложения Лена не могла разобрать — «вода» или «ввод».
Все говорили одновременно.
Максим тихо выдохнул:
— Значит, не только мы.
Лена растянула спектр: шесть источников, включая командную секцию. Вместе с «Фермой» — семь.
Она нажала передачу.
— «Ферма» в эфире. У нас восемь живых, один травмирован, герметичность сохранена. Автоматическое сближение остановлено из-за риска столкновения. Передаю сырые данные радара и время локальных часов.
Её сообщение утонуло в голосах.
— Повтори, — сказал Максим.
— Бесполезно. Они повторяют своё.
— Мы тоже.
Лена посмотрела на него. Максим попытался пожать плечами и болезненно поморщился.
— Сейчас никто не знает, кто кого слышит, — сказал он. — Но если повторять достаточно уверенно, можно почувствовать себя центром корабля.
— Центра больше нет.
Слова прозвучали слишком окончательно. Лена тут же пожалела, что сказала их вслух.
Она поставила пакет на повтор. Через одиннадцать секунд пришло машинное подтверждение, затем ещё два. Кто-то принял данные «Фермы».
На общей частоте прорезался командир Саранов:
— Всем секциям прекратить неприоритетную передачу. Говорит командир экспедиции. Переходим на аварийную иерархию. По моему вызову — название секции, люди, герметичность, тяга. «Ферма», ответьте первой.
Лена протянула руку к передатчику, но в тот же миг другой голос — женский, хриплый — сказал:
— Отрицательно. «Сад» не прекратит телеметрию воды. У нас утечка, и ваша иерархия её не закроет.
— «Сад», освободите частоту.
— Дайте канал приёма на энергосекцию.
— Всем секциям, это приказ.
— Командир, — вмешался врач с «Ковчега», — у меня два человека без сознания. Мне нужен ответ по радиационной защите, а не перекличка.
Снова заговорили все.
Лена выключила звук, оставив запись.
— Почему ты не ответила? — спросил Максим.
— Потому что он не услышал бы ответ.
— Он вызвал нас по имени.
— Значит, услышал автоматический пакет. Или видит нашу метку. Это не одно и то же.
Подтверждения имели разные отметки времени, одно будто пришло до отправки. Часы секций разошлись. Голосовая перебранка создавала иллюзию общего настоящего, которого уже не было.
Максим всматривался в экран одним глазом.