Андрей Семенов – Второй год (страница 85)

БТР и БМП, в отличие от БМД, не предназначены для выброски с воздуха. Поэтому сконструированы как добротные машины для выполнения широкого круга задач. В них даже можно жить, и не просто "жить", а жить даже с некоторым комфортом. В БМД все преимущества "сухопутной" боевой техники принесены в жертву весу. Облегчение веса было оплачено снижением боевых качеств. Взять хотя бы пушку: на БМД стоит гладкоствольная пушка, стреляющая одиночными выстрелами. На пехотной БМП-2 стоит пушка меньшего калибра, но стреляющая очередями снарядами, которые подает лента. Пока "закидной" бээмдешки будет подавать снаряд в казенник, его пехотные коллеги успеют сделать 30–40 выстрелов. Словом, БМД — это не та машина, о которой можно говорить всерьез. Странно, что командование ВДВ не смогло пробить для своих орлов нормальную технику.

— Все, кто в горы — на построение, — скомандовал Акимов.

"На построение, так на построение", — я перекинул через голову броник, утянулся сверху бэвэдэшкой, взял в одну руку свой пулемет, а в другую каску и пошел туда, где Баценков строил наш батальон.

Колонна ДШБ, двигаясь на сближение с нами, медленно пропылила в десятке метров от строя второго батальона.

"Да уж… Кого угодно ожидал я увидеть, только не это", — разочарованно думал я, глядя на "псов войны" и "чудо-богатырей", сидевших на броне БМД.

Разочарование мое станет понятнее, если я объясню свое место в роте. При росте в 185 см я стою по ранжиру двадцать шестым от правофлангового, в середине строя нашей роты. У нас есть пацаны и 190 и 192 и больше. Вот такие вот горные егеря. Правофланговый Арнольд вымахал на 196, потому что слушался маму и хорошо ел кашку. Или просто в Прибалтике с продуктами проще. А нам сейчас показали каких-то… задохликов. Карикатуру на бойца.

"Черт его знает! Причем тут рост?", — оправдывал я дэшэбэшников, — "Может, они при таком росте — жилистые и выносливые как вьючные ишаки? Может, это я такой дохлый, что стараюсь не брать с собой больше двадцати килограмм, а у них там любой грузит на себя полтинник?".

Никакого чудесного преображения задохликов в орлов не произошло и тогда, когда ДШБ стал строиться напротив нашего батальона. Мы смотрели на них и глаза у нас лезли на лоб.

"Ну, ладно, мы — пехота. Какой с нас спрос? Мы — не герои. Но эти-то!.."

У тупорылой пехоты — и БВД поверх бронежилетов, и "рюкзаки экспедиционные", в которые полверблюда уложить можно, и весу на плечах по полтора пуда, а у этих… обыкновенные солдатские вещмешки, у которых из горлышка торчат рукоятки саперных лопаток. Устав отнюдь не предусматривает, чтобы солдат срочной службы обрастал барахлом, поэтому солдатский вещмешок вовсе не гигантских размеров. Все, что наложено в плотно набитом вещмешке, я спокойно сумею рассовать по карманам и за голенища сапог. Много в вещмешок не положишь…

"Как же они собираются воевать?!"

При построении "боевиков" из ДШБ второму батальону стало понятно, что не мы приданы в помощь, а к нам на подмогу прибыл Царандой в советской форме и с кокетливо проглядывающими из-под хэбэшек бело-голубыми треугольничками тельников.

"Ну, да. Тельники под хэбэ в такую жару — самое то…".

— Батальон, смирно! — команда Баценкова прекратила разглядывание чужаков не из нашей дивизии, центром внимания стал комбат, — слушай боевой приказ…

Что-то я слушал, слушал и ничего хорошего для себя не услышал. Мы не идем в горы, мы летим в горы. Это плюс. Минус в том, что вертушки подкинут нас только на две тысячи метров, потому, что выше нет удобных для десантирования площадок. А нам нужно подняться на две семьсот. В километрах пути это расстояние может быть и три, если подъем крутой, и семь, если подъем более-менее пологий. Первоначальные планы вроде того, что мы помогаем десантникам уже переиграны. Основная работа — на нас. Там, высоко в горах большая база и учебный лагерь духов. На ту базу из Пакистана караванами завозится оружие и продовольствие. Из той базы мины и прочие нехорошие вещи расползаются по всему Северу, вплоть до Балха. Сколько там тех душманов — точно неизвестно. Никто их не считал. Может, триста, а может и семьсот. Агентурные данные недельной давности, а конкретное количество душманов на базе зависит от того, сколько из них спустилось вниз, в свои кишлаки и сколько из них сейчас вышли на установку мин или на охоту за нашими вертушками.

— Чем больше мы их набьем, тем лучше, — подытожил комбат.

"Ну, вроде все верно", — про себя согласился я с майором, — "если мы их прихлопнем всех разом, то ненужно будет бегать по сопкам и отлавливать их кучками по шесть человек. Вот только есть некоторая разница: триста против трехсот или триста против семисот".

Между гор есть неширокая лощина, в которой и прячется база. Работать с вертушек нельзя — подход только с одной стороны и на склонах установлены четыре ДШК караульных постов. Свисткам тоже работать нельзя — слишком высокая скорость и слишком маленькая цель, тем более, зажатая между гор и замаскированная от наблюдения с воздуха. Летуны ее просто не увидят, а бомбить по квадрату нет смысла — 99,9 % ударной силы примут на себя склоны гор.

— Если мы решим боевую задачу как надо, — комбат проходил вдоль строя и осматривал каждого солдата и офицера, стоящего в строю, — то на этой армейской наш полк ставит точку. До будущего года для нас тут работы не будет, а оставшиеся две недели мы будем стоять на блоках и отдыхать. Вопросы?

— Никак нэ-эт, — протянул строй батальона.

Мы подтягиваемся до отметки 2.700, изготавливаемся к атаке и сверху обрушиваем в лощину ярость богов на головы диких мусульман.

Дэшэбэшники, действуя одновременно с нами с этой же отметки, берут под контроль верхА — главным образом четыре ДШК, о которых сказано в разведданных, и прикрывают нас сверху.

Сроку у нас — сегодняшний световой день. Не управимся до темноты, так уж лучше бы и не пытались. Духи в темноте перещелкают нас как семечки. Завтра вертушки снимут нас с того самого места на которое высадят сегодня, а сухпай на три дня вместо двух — на всякий непредвиденный случай.

"А вот и вертушки. Что-то их опять много, как под Талуканом".

Все вертушки не смогли сесть в долину за неимением достаточного места — восемь пар продолжали ходить широкими кругами в котловине между гор. В эти вертушки сядут дэшэбэшники, а наш батальон уже начал погрузку в те, что приземлились и меня ждут пацаны второго взвода — по расчету я сажусь последний, как самый тяжелый.

Перед тем как строй распался, мудрый Шкарупа протянул мне коричневый катыш величиной со спичечную головку — ханка.

— Зачем? — не понял я.

Я действительно не употреблял этот наркотик — слишком сильный для меня.

— Держи, — наставал Коля, — когда совсем невмоготу идти будет, кинешь под язык с кусочком сахара.

— А я не забалдею?

— Держи, тебе говорят, — Шкарупа сунул мне ханку в кармашек БВД.

Будто подслушав наш разговор к нам подошел Акимов:

— Четвертый взвод, у всех при себе промедол есть?

"Война началась с наркоты…", — подумал я пошел грузиться в вертушку.

Десять минут удовольствия от полета…

Хотя, какое это удовольствие сидеть на жестком ребристом полу вертолета, опираясь спиной на свой собственный "рюкзак экспедиционный", а этот рюкзак в свою очередь тоже упирается в кого-то еще. Второй взвод, груженый рюкзаками и оружием как и я, набился в вертушку вовсе не в полном составе — отсутствовали молодые, водители и башенные стрелки. Повезло тем, кто по расчету запрыгивал первым — они сидели на скамейках вдоль борта.

Десять минут сомнительного удовольствия от полета под звериный рев мощных движков и… все те же прелести десантирования — впечатал подошвы в грунт, получил сверху по спине и по загривку каской, рюкзаком и бронежилетом, перекувыркнулся, изготовился к стрельбе.

— Живее, живее, мальчики! — подбадривал нас Бобыльков, — Становись. Марш. Смотрите, четвертая рота уже на тропу выходит.

Широкая площадка посреди высоких гор — трехтысячников. С площадки вниз и вверх ведет заметная, хоженая тропа. На эту тропу в затылок друг выходят пацаны четвертой роты и начинают подъем. Четвертая рота высадилась раньше нас и раньше нас выслала головной дозор, а это обидно, потому, что пятая рота — лучшая в полку, а в четвертой служит одно сплошное чурбанье. Пришло к ним в феврале и мае пополнение, много славян, но сегодня молодых в горы не взяли.

"Моя очередь", — я тоже вышел на тропу и пристроился за два метра от впередиидущего, "а вот интересно: мы на семьсот метров за сколько поднимемся? За час или за два?".

Я уже считал себя старым и опытным солдатом. Еще по своей первой операции на Балхе я знал, что автомат начинает мешать где-то на втором километре пути. Перевесишь его с правого плеча на левое, потом перекинешь автоматный ремень через шею, наконец, в руках его понесешь — и все никак не подберешь для него удобного положения. Автомат оттягивает то одно плечо, то другое, то шею.

"Это автомат, который весит три-шестьсот. А моя виолончель — одиннадцать!", — пулемет начал мне мешать уже через две сотни шагов, — "Хуже нет — носить на себе пулемет. Даже минометчикам, с их плитами и трубами, и то легче. Хотя нет, хуже всего — нести в руке тяжелую коробку от АГСа".

Когда я был еще духом, а Полтава дедом, он научил меня "затачивать" сапожки. В обыкновенный бритвенный станок вставляешь лезвие "Нева" и аккуратно срезаешь край подошвы, выводя ее на конус. Подошва принимает вот такой вид: \__________/ и хорошо входит в гравий. Поставил ногу — как сваю забил. Не колыхнется нога. Не только у меня — у половины полка такие подошвы. Вторая половина в кроссовках, но я не доверяю этой обуви.