Андрей Семенов – Второй год (страница 67)
Как и любое другое упражнение в армии, десантирование проводилось на норматив. К обеду броник и рюкзак нахлопали мне на спине огромный синяк. Каску я ненавидел, а пулемет мне было жалко. От такого беспощадного втыкания приклада в землю мушка, конечно, сбилась и мне ее придется пристреливать заново в конце занятий. То есть автоматчики и снайперы будут лежать и курить, а пулеметчики в это время приводить свое оружие к нормальному бою.
Через неделю мы научились высыпаться из вертушки как горох из стручка и расползаться на местности. Норматив мы перекрыли точно так же, как до этого перекрывали любой другой норматив.
Не успел я отдышаться от десантирования, как настал черед нашей роты проходить горную подготовку. Пока мы катались на вертолетах, горную подготовку проходила четвертая рота.
Занятия вел майор Оладушкин, который в марте специально ездил на сборы в Крым и теперь передавал нам полученный там опыт. Только что такое крымские горы по сравнению с нашими? Клумба, а не горы.
К краю обрыва подогнали два бэтээра и к их корме привязали два капроновых троса в палец толщиной. Концы тросов были сброшены с обрыва. Не смотря на некоторые успехи в прохождении полковой горной полосы препятствий, высоты бояться я не перестал. Я посмотрел с обрыва вниз и на глубине примерно пяти этажей увидел каменистое русло пересохшей речки. Пару месяцев назад, когда таял ледник, тут текла вода. Теперь ледник истаял и вода кончилась. Спускаться мне не хотелось ни за что!
Оладушкин показал, что по тросу спускаться надо не как Волк в "Ну, погоди!", а взять его в левую руку, пропустить сверху через плечи и перехватить правой рукой, согнутой в локте. Тело находится под углом примерно девяносто градусов к стене, по которой спускается горный егерь. И спускается он приставными шагами, отталкиваясь одновременно двумя ногами от стены и пролетая вниз два-три метра. Правая рука фиксирует канат, не давая пролетать больше нужного расстояния, потому что если вовремя не остановиться, то управляемое падение может перейти в свободное и тогда горного егеря поймают камни пересохшего русла. А это — больно. Больно и внезапно. "Прощай, мама!" крикнуть не успеешь.
Когда настала очередь четвертого взвода я подошел к краю обрыва и затосковал. Оладушкин, добродушно улыбаясь, протянул мне рукавицы:
— Наденьте, товарищ сержант. А то руки об канат обожжете.
Я взял канат, пропустил его через плечи и снова глянул вниз. Было страшно. От страха обострилась острота восприятия и я мог разглядеть даже самый маленький камушек на дне русла.
"Если я, не дай Бог, сорвусь, то мне кранты. Тут метров двенадцать лететь, а может и больше. Шлепнусь — всмятку. Меня будет проще закрасить, чем отскрести".
Медленно, по сантиметру я стал переставлять ноги ближе к обрыву.
Вот я уже на самом краю и канат, соединяющий меня с бэтээром начал натягиваться.
Вот я отклонился уже на сорок пять градусов и еще не упал.
Внутренне обмирая от страха я сделал шаг за край обрыва.
Канат натянулся струной и прижал подошвы моих ботинок к стене обрыва.
Невероятно, но я не упал! Я стоял под прямым углом к стене, параллельно линии горизонта, канат прижимал меня к стенке и держаться на этом канате было легко — я почти не напрягал мышцы.
— Трави правой рукой, — к обрыву подошел Оладушкин.
Я оттолкнулся ногами, чуть выпрямил правую руку и тут же согнул ее снова, останавливая движение. Я пролетел вниз метра полтора и мне понравилось это ощущение полета. Второй раз я пролетел уже метра два и так в несколько приемов я достиг дна русла. Страх высоты сменился восторгом от полета. Захотелось спуститься еще раз. Внизу возле второго каната стояли два сержанта из четвертой роты и учили пацанов вязать страховочные узлы.
Кусок капронового троса длиной около метра связывался морским узлом в кольцо. Это кольцо обматывалось вокруг каната особым образом так, чтобы канат обхватывало четыре меленьких колечка. Эти колечки могли спокойно скользить по канату, но при резком рывке собирались вместе и затягивали свои петли намертво, стопоря движение. Это была страховка. Вязать страховочный конец я научился минуты за две. Ничего сложного в этом не было. Когда наступила моя очередь подниматься наверх, я обмотал страховку вокруг каната и пропустил ремень через кольцо страховочного конца. Поводив туда-сюда колечки на канате, я убедился, что страховка скользит вполне прилично и начал карабкаться на стену. Подниматься было несколько сложнее и дольше, чем спускаться, но через пару минут я уже достиг края обрыва, на котором стоял Оладушкин.
— Отпускайте руки, товарищ сержант, — все так же ласково попросил он меня.
— Как отпускать?! — удивился я, — я же упаду!
— Не упадете, товарищ сержант, — уговаривал меня майор, — если вы правильно повязали страховку, то она вас удержит. Отпускайте руки.
Я поверил Оладушкину на слово и отпустил руки. Ботинки заскользили по стене вниз, а сам я резко полетел в пропасть подо мной и так же резко остановился и повис в воздухе, пролетев сантиметров тридцать. Страховочный конец застопорился намертво и распутать его было никак невозможно — его затягивала сила моего собственного веса. Увидев, что я не упал и не разбился, Оладушкин вытащил канат вместе со мной.
— Молодец, — похвалил меня майор, — иди, спускайся. Закрепляй навыки.
Кроме таких экстремальных развлечений как горная подготовка и десантирование с вертушек на время, было два очень приятных момента до выезда на армейскую.
За два дня до того, как наша колонна ушла из полка в пункт постоянной дислокации на вертушках прилетела концертная бригада из самой Москвы. Этими артистами замполит Плехов укреплял наш боевой дух. Ходил слушок, что должен прилететь сам Кобзон, но его перехватили наши гвардейские соседи из Кундуза. Кобзон до нас не долетел. Личному составу было приказано построиться после обеда на плацу и:
— Поротно! Управление прямо, остальные напра-во! Шагом… марш!
Нас усадили в полковом клубе для просмотра концертной программы. Мы не были избалованы излишком зрелищ, поэтому концерт понравился всем и я отбил себе ладони, аплодируя артистам. Очень понравился пародист-звукоимитатор. Он пародировал голоса известных артистов и зал лежал от смеха. Хорошо пела знаменитейшая всесоюзная исполнительница русских романсов Жоржета Бечевкина, аккомпанируя себе на большой гитаре с красивым густым звуком. И голос Бичевкиной, начавшей уже выходить из моды, был красивый, глубокий, чуть с хрипотцой. Как бы хорошо она ни пела, по ее чуть одутловатому лицу было видно, что она крепко дружит со спиртным, и любовь к выпивке неизбежно должна погубить ее карьеру звезды советской эстрады. Закрывала концерт только-только входящая в моду певичка из Прибалтики Ханне Песке. Ее песенку я слышал еще на гражданке. Пела она ее звонко, задорно но с чухонским акцентом:
Полтора часа пролетели как пять минут. Несколько раз во время концерта я отвлекался от происходящего на сцене и осматривал зал. Все понимали, что этот концерт — авансовая награда всему нашему полку за предстоящий месяц войны на колесах. И все понимали что в следующий раз в клуб придут не все. Я пытался определить кто может погибнуть, пытался запомнить всех живыми, но никого особо выделить не мог. Все — одинаковые. Все — в хэбэ и панамах.
После концерта артистов пригласили в офицерскую столовую на небольшой фуршет, а нас ждало второе отделения концерта.
Дружинин. Сафронов и Плехов вышли через час из столовой заметно повеселевшими. Артисты тоже держались бодрее, чем до концерта — старший прапорщик с хлебозавода не позволил уронить честь полка в глазах столичных гастролеров. Расхрабрившиеся от прапорской самогонки артисты изъявили желание пострелять из стрелкового оружия. Командование полка, состоящее сплошь из джентльменов, не могло отказать прекрасным дамам, сделавшихся после выпитого просто очаровательными, в маленьком капризе. Огневой рубеж оборудовали прямо за забором полка с восхитительным видом на живописные горы. На почтительном расстоянии от артистов и офицеров собрались полковые зеваки, то есть собственно весь полк. Из оружейки четвертой роты принесли автомат, снайперскую винтовку и пулемет Калашникова. Сафронов отцепил от кобуры свой "Стечкин", предлагая его для дамской утехи. Первым автомат взял в руки пародист. Судя по ухватке, свою срочную службу он проходил в стройбате. Желая показать класс, пародист выпустил весь магазин одной длинной очередью от живота и довольный собственной лихостью обернулся на восхищенных женщин. Бечевкина и Песке зааплодировали, гордые, что и в их концертном коллективе есть такой вот настоящий мужчина и защитник. Пародист зарядил второй магазин и выпустил в чистое пространство и его. Бечевкина, было, подняла "снайперку", но нашла ее то ли тяжеловатой по сравнению с гитарой, то ли длинноватой для своих коротких мягких ручек, потому что подержав ее недолго в руках, она положила винтовку на место и решительно взялась за "Стечкина". Сафронов заботливо, сблизив голову с головой певицы и обнимая ее уже как свою законную добычу, пояснил как следует производить выстрел из пистолета. Бечевкина нажала на спуск, "Стечкин" бахнул и полетел на землю, выроненный из рук перепуганной артистки.