Андрей Семенов – Второй год (страница 13)

Тот путь, который я с сержантами своего призыва проделал три месяца назад, когда ехал из Союза, я проехал в обратном направлении. Три КАМАЗа и наша пара бэтээров сопровождения проехали Фрезу, мы помахали часовому в бронежилете и каске и повернули в пустыню. Теперь горы не приближались, а отдалялись и снова меня поразил оптический эффект, который я увидел еще в Ашхабаде. Наш кортеж ехал на север довольно быстро, делая в час никак не меньше шестидесяти километров, а горы упорно не желали отставать. Они будто летели за нами, и, казалось, вот-вот догонят нас и накроют своими белыми вершинами. Однако мало помалу горы стали уменьшаться в размерах и примерно через час скучной езды сквозь зимнюю пустыню показался Хайратон.

Наверное, нет скучнее пейзажа, чем зимняя пустыня: песок и саксаул на многие километры вокруг вдоль дороги, никакого снега нет и в помине и только шустрые тушканчики скачут непредсказуемыми траекториями и иногда из норок выныривают жирные и важные суслики. По мере приближения к Хайратону во мне стало подниматься неясное и странное чувство, которого я не мог объяснить и которого никогда не испытывал раньше. Только когда до границы оставалось меньше километра и вдалеке блеснула отраженным солнцем Амударья я понял, что за чувство меня всколыхнуло: это было волнение. На другом берегу реки начинался Союз и во мне поднялось нормальное волнение человека, давно не видевшего свою Родину. Мне не было дела до того, что Термез узбекский город. С этого Термеза начинался великий и могучий Союз Советских Социалистических Республик и теперь я, прослужив несколько месяцев в нищем Афганистане, поездив по нему и посмотрев как тут живут люди в разных местах, совершенно ясно представлял себе насколько богата и сильна наша страна. И Термез — начало моей страны и ее малая часть. Это такой же советский город как и все остальные города Союза и в нем живут советские люди. И не имеет никакого значения, что у узбеков смуглее кожа и другой язык: они — граждане СССР. А наша задача — защищать интересы Советского Союза и в конечном счете интересы всех его граждан: узбеков, русских, молдаван и всех остальных национальностей. И вот тогда, когда я с башни бэтээра рассматривал далекий советский берег с афганской стороны, я пожалуй впервые в жизни ясно осознал, что вон там, в нескольких сотнях метров отсюда — моя Родина и Родина всех тех, кого я видел вокруг себя, на ком была советская военная форма. И что оказывается я люблю эту Родину, люблю ее глубоко и сильно и что за нее не жалко отдать и жизни. Наверное вот это чувство не оторванности от родной земли и сопричастности к судьбам своей страны и отличает гражданина от космополита.

От этих мыслей я, кажется, стал взрослее.

Вечером в курилке мы с пацанами поделились впечатлениями дня и оказалось, что все, кто ездил в Хайратон: я, Полтава, Женек, Нурик, Кравцов, Тихон, Гулин — думали об одном и том же. О Родине. И думали одинаково. А еще все согласились, что служить в Хайратоне — хуже не придумаешь. Да, там не стреляют. Да, ты там стопроцентно доживешь до дембеля. Но смотреть каждый день на Союз и знать, что двести метров от одного конца Моста Дружбы до другого ты сможешь преодолеть только спустя месяцы и годы!

Тошно смотреть на Родину и не иметь ни права, ни возможности на нее попасть!

Уж лучше мы в полку как-нибудь…

Утром нам предстояло провести колонну вдоль Родины, параллельно ее границам и в ста километрах от них прямиком на Шибирган. Бэтээры не затаривали накануне ни водой, ни продуктами. Какой смысл? Утром доводим колонну до Шибиргана, вечером налегке возвращаемся в полк. В десантное отделение на всякий случай поставили только один термос с водой и получили коробки с сухпаем на одни сутки.

Тревогу назначили на час ночи.

Я припомнил, что когда выезжали на Балх, то тревогу назначали на два и лег спать, недовольный тем, что меня обокрали на целый час сна. От нашего взвода шел всего один бэтээр: Нурик — водитель, Кравцов — башенный, Полтава, Женек и я — десант. Я даже не удивился, что Кравцов сел вместо Кулика за пулеметы. Я уже привык к той бестолковщине, которая царит в Советской Армии и во время проведения масштабных мероприятий становится повальной и бесконтрольной. Началось все с того, что водителей разбудили слишком поздно и они не успели выгнать машины из парка. Сейчас мы всем полком стояли у КПП и наблюдали как машины выползают из ворот и строятся в четыре нитки. На Шибирган шло больше машин, чем выезжало на Балх. Это оттого, что на войну от РМО выезжали не больше двадцати тентованных КАМАЗов и наливников-"Уралов". Сегодня от РМО выходило машин шестьдесят. Их-то и нужно было сопроводить. Места в четырех нитках для всех машин не хватило, пришлось строить пятую нитку, иначе хвост РМО уперся бы в Ташкурган. Часа через полтора ора и мата пять ниток были вытянуты вдоль полка и поднятая колесами и гусеницами пыль начала оседать на броне и на нас самих. Вся эта кутерьма происходила в ночной темноте, прорезаемой светом фар и тем немногим светом, который добивали на площадку перед полком фонари с плаца. Мы отыскали свой бэтээр, забрались на него и стали ждать, когда нас соберут для объявления боевого приказа. Время подходило к трем часам ночи, а нас никто не строил. Оказалась, что с нами идет еще артбатарея, которая пока не прибыла. Артдивизион нес службу на позициях вокруг полка, охраняя пункт постоянной дислокации от внезапного нападения злых душманов. Позиции находились на изрядном расстоянии одна от другой. И вот теперь, предупрежденные с утра и подготовленные с вечера, их машины с прицепленными гаубицами переползали от одной позиции к другой, собирая батарею в колонну. Ближе к четырем утра артиллеристы, показались наконец из-за парка и встали с краю шестой ниткой.

Теперь можно было выслушивать боевой приказ командира полка в исполнении подполковника Сафронова и с легким сердцем отправляться в путь. Все участники предстоящей "экспедиции" были в сборе. Пронаблюдав всю эту трехчасовую колготню и бестолковщину, я даже не сильно удивился, что старшим нашей машины сел не Скубиев и не командир взвода Михайлов, а заместитель начальника штаба батальона капитан Поляков. После того, как я то закуривая, то бросая, то присаживаясь на корточки, то снова вставая, вместо того чтобы целых три часа мирно поспать все три часа наблюдал бестолковый сбор полковой колонны, у меня уже не было сил чему-либо удивляться. Если бы сейчас на наш бэтээр влез министр обороны, я удивился бы ему не больше, чем Полякову: ну министр, ну и что? Вдобавок эти три часа утомили меня чувством собственной ненужности при построении колонны. Я — не водитель, не башенный стрелок. Зачем я нужен при "вытягивании ниток"? Тут требуются только начальник штаба и зампотех полка и водители всех машин, отбывающих сегодня утром на Шибирган. Для чего, спрашивается, нужно было будить раньше времени двести человек? Только для того, чтобы они, никому пока ненужные, тупым стадом стояли с автоматами и бронежилетами возле КПП и любовались как в темноте строится колонна?

Эх, Армия!

Всегда у нас в ней так: круглое носится, квадратное катается.

Первыми тронулись бэрээмки разведроты, за ними саперы, за саперами — управление полка: обычный порядок следования полковой колонны на марше. Постепенно стали трогаться остальные машины и опять получился обычный несрежиссированный спектакль войны: шум и грохот мощных двигателей, лязг гусениц, густой чад из выхлопных труб и все это в облаке высоко поднятой пыли в котором тускнет свет фар и прожекторов. Все, кто был сейчас со мной на броне, еще не тронувшись с места уже успели покрыться грязью. Наши соседи спереди и сзади были ничуть не чище нас. Проводка колонны на Шибирган началась.

Совсем недавно я уже встречал утро в пути и меня поразила красота этого зрелища — восход солнца в горах. Но сейчас я подумал, что сидеть на холодной броне зимней ночью во время движения все-таки прохладно и предстоящая встреча с прекрасным не компенсирует мне неудобства, приносимые насморком, поэтому я сполз в десантное отделение. С Балха я вернулся в полк с забитым соплями носом и несколько дней гундосил, вызывая веселье и радость сослуживцев, которые всегда были рады поддержать больного товарища не совсем обидными замечаниями вроде "сопли подотри". Кравцов посмотрел на меня со своего места из-под башни, хотел сделать замечание, что мое дело — вести наблюдение на броне, но следом за мной на соседнюю лавку сверху упал Полтава и, потирая замерзшие уши, улыбнулся:

— Холодно, блин.

Кравцов ничего не сказал и отвернулся к прицелу. Я откинулся на разложенной скамейке и стал смотреть на звезды. Хотя они сейчас были большими и небо было еще черным, я знал, что скоро станет светло и что произойдет это внезапно. Я посмотрел вперед: ничего интересного, слева спина Нурика, освещенная тусклой синей лампочкой из-под башни, справа — ноги Полякова Сам Поляков высунулся из командирского люка и зорко смотрел вперед, туда, где ничего ни видно — ночь, все-таки.

"И как это ему не холодно?"

Рядом с Полтавой шлепнулся Женек: ему тоже стало холодно ехать на броне. Полтава посмотрел на наглого духа недоуменно, но решив, что вдвоем на одной скамейке ехать все-таки теплее, подвинулся и дал место.